То место зовут люди раем.
Это так?
Прошу, Боже, пусть будет так!»
Самая грустная и болезненная песня, исполненная голосом, наполненным скорбью. Дрожащий голос делал её лишь более пронзительной. Снова ночью. В Цирке. С одним слушателем. Возможно, единственным, кто по-настоящему её оценит:
«Когда-то наш мир райским садом расцвёл.
Холмы зеленели вокруг.
Нынче лишь камень, и сажа, и сталь.
Карнавал грязных адских мук.
И с каждым днём больше страданий.
А ночью безмолвие и страх.
Разбудит меня голос твой.
Но я во тьме
Совсем одна»
Алиса всхлипнула. Чужая песня резала так, словно была о её собственной душе.
«Теперь, когда ложусь я спать
Молю я Бога меня забрать
Прошу, оборви мой путь на земле,
Спаси, пока я во сне.
Возможно, тебя я увижу.
В самом сердце Эдемских садов
Ты споёшь о чарующей жизни
Внутри облаков
Будет так хорошо…»¹
Песня стихла. Вместе с ней затихла и девушка, окончательно обмякнув в руках Человека. Он продолжал поглаживать её по голове. Проснувшиеся после её погружения старые раны ныли, как никогда, словно чертовка обрела способность взывать к ним с мастерством заклинателя змей. Особенно, когда сама погружалась во мрак уныния.
— Какая я, должно быть, сейчас жалкая и бесхребетная! — с горькой усмешкой вздохнула Лис.
«Чарли говорил, что нужно уметь продолжать улыбаться, получать удовольствие от жизни, а мне отвратительно даже от того, что имею наглость продолжать жить, и не горевать об Алексе и Зоуи каждую свободную секунду!»
— Это очень глубокая рана. Сейчас она терзает тебя больше всего, — тихо проговорил Человек, не выпуская её из объятий даже после попытки высвободиться. Впрочем, она не слишком рвалась на свободу. Казалось, проверяла, достаточно ли надежны его объятия.
— Двухсотлетний Демон снова скажет о времени? Разве он может что-то знать о боли? — доверительно ткнувшись лбом в его руку, спросила Лис.
— Демон едва ли. Но до демона был Человек, и он знает очень много. Со временем раны затянутся. Живые не виноваты перед мёртвыми тем, что живы.
— Меньше полувека Человек, больше двух веков Демон, — задумчиво проговорила Алиса, мысленно взвешивая все увиденные маски Директора, — что-то человеческое сохранится после такого соседства?
— Почему тебя интересует именно это?
— Хочу знать, что ты чувствуешь! — просто ответила она, дернув плечами. — Мы в чём-то похожи, но между нами внушительная временная пропасть, которая может свести все сходства на нет.
Человек отпустил Лис, чтобы она могла нормально сесть. Когда девушка удобно устроилась на траве, он с интересом посмотрел в сверкающие, после пролитых слёз, изумрудные глаза.
— Больше двухсот лет назад с созданием своей самой первой Маски я обратил боль в ненависть. Не только ту боль, что причинила мне Аннет. Даже после того, как огонь отнял её жизнь под восторженные крики толпы, для меня ничего не изменилось. Моя жизнь сгорела в пожаре. Я не был призраком, как ты. Люди меня замечали, но то как они смотрели было в сотни раз хуже небытия. Они желали только одного, — горько усмехнулся он, — чтобы уродство не вторгалось в их жизни. Я был уверен, что моё уродство никто не примет, и до самой смерти я буду обречён на одиночество. Я ошибался. Смертью кошмар не ограничился. Но первая Маска сделала слабость силой, обратила скорбь в ярость, боль в ненависть и вытеснила одиночество возможностью манипулировать любым смертным. Их всегда было забавно ломать… А потом появилась ты!
Последняя фраза была сказана почти гневно, заставив Лис невольно вздрогнуть. Честность Директора была непривычной, жестокой, но не могла не вызвать чувство сопричастности. Возможно, виной тому были разделённые между ними воспоминания.
— Один взгляд. Одно полное погружение. И все забытые раны начали кровоточить с новой силой. Словно не было Маски и двухсот лет! Мой персональный кошмар вернулся! И ни бледнолицый Демон, ни Маска, ни новый чудик не могут заставить старые раны затянуться! Внутри нас с тобой очень похожие язвы, Алиса! — закончил он, заключая лицо Лис в колыбель своих ладоней.