— Прошу прощения, господа, небольшой технический перерыв, вызванный этим странным ливнем! — пролепетала она вместо приветствия.
— Это уж точно, прямо стеной! — поддержал её владелец итальянского ресторанчика, раньше не посещавший лавку никогда.
— Я думала добегу, а не успела!
— Это нечто, такой сильный!
— А молнии по столбам не станут бить?
— Но для нынешнего времени года вполне нормально! Хотя и я, признаться, испугался!
Раньше подобного сбора людей у Клаудии не было. В Лавке царило оживление к великому неудовольствию ее владелицы. Она никогда не любила массовые собрания людей, как и праздники с раздражающими песнопениями.
В шатре Директора Цирка, немало удивленного внезапному подарку судьбы, набирал силу конфликт. Выученная Маской и двумя веками жизни Кукловода, сторона его сущности упорно повторяла, что потерянная ведьма была всего лишь отличным инструментом, которого он с болью лишился, но однажды появится другой получше. Однако голос подняла вывернутая из забвения человечность и требовала честно признать кем для него была потерянная Алиса, и почему он повторяет её имя с такой болью. Шатёр ходил ходуном и несколько раз на глазах перепуганных чудиков едва не лопнул по швам, пока Человек конфликтовал с Маской в признании самому себе. Девушка, даже будучи мёртвой, продолжала жить где-то там в его тёмной душе и, сквозь агонию потери, согревала воспоминаниями о её улыбке.
«Она всего лишь потерянный инструмент для достижения желаемого!» — продолжал повторять он мысленно.
Он повторял слова, пока готовил чудиков к новому выступлению, пока обходил стороной шатёр, в котором они ужинали вместе с Алисой, пока смотрел на оставленные в беспорядке её книги. Он повторял это снова и снова в надежде, что однажды поверит. Но не верил. Платье не покинуло его шатёр. Все вещи девушки остались ждать её возвращения, и даже оставленная в углу до возвращения Дафна не сдвигалась ни на сантиметр, в ожидании тонких пальцев хозяйки.
***
Вечером. После того как таинственный туман наконец развеялся, в кинотеатре с большим трудом удалось восстановить энергоснабжение. Уставший и потный, словно гладиатор, Энди едва переставлял ноги и был готов поклясться, что в какой-то момент точно съехал на пол и задремал. Но признаваться в этом коллегам, начальству или, тем более, смешливой сестрёнке значит сделать себя шуткой недели. Однако почти все, встреченные им в коридорах коллеги, растерянно щурились от вспыхнувшего света и казались такими же заспанными.
«Это всё приёмка! Как можно было нагрузить нас поступлением на несколько месяцев вперед, и приказать разобраться со всем этим за вечер! — недовольно думал он, прибавляя шагу. — Надо Дженни проверить. Она с бумагами сидела, когда произошел перебой с электроэнергией! Что не так с этим туманным городом?!»
— Энди! — окликнул его начальник с таким же заспанным видом. — Вы закрыли приёмку?
— Никак нет, сэр! — честно ответил парень. — Это нереально сделать за вечер! Вы нас можете всю ночь держать, но с этими перебоями сети дело дальше не двинется!
Начальник витиевато выругался. С улыбкой помощник киномеханика пожалел, что под рукой не нашлось блокнота и ручки. Некоторые фразы начальства были достойны увековечивания в камне.
— Ладно, всё! — махнул он с досадой рукой. — Командую всем отбой! Бери сестру в охапку, и завтра в девять мы возвращаемся к нашим баранам. Эту неделю крутим все старое, но в пятницу начинаем расклеивать объявления о премьерах. Суббота и воскресенье станут днями большой смены репертуара. Работаем сверхурочно и переписываем полностью расписание на неделю вперед!
Энди с облегчением улыбнулся и помчался к выходу для посетителей, но его нагнал голос начальника:
— За каждый день по два отгула каждому! Но не в один день, сам понимаешь! Давай, сынок, спокойной ночи!
— Спокойной ночи, сэр! — прокричал Энди и помчался дальше со всех ног.
Дженни едва разлепила глаза под бодрые крики брата. Усевшись на место продавца билетов она пыталась разобраться со всеми пришедшими бумагами, но не рассчитала сил и просто вырубилась вместе с отключением электричества прямо лицом в бумагу. Просыпаться совсем не хотелось, однако брат всегда умел её разбудить.
— Давай-давай, Солнышко, — приговаривал он, осторожно вытаскивая прядь её каштановых волос из-под печати, — наша смена закончилась, идём домой спать!