Эриком овладело странное ощущение. Уже второй раз за день. Он на своём месте. Там, где должен быть. Но на этот раз даже его смятение от отсутствия правильных ответов на вопросы сидящей перед ним противницы казалось правильным.
— У вас больше нет сил? — зацепился его пытливый ум за возможную лазейку, выводящую из щекотливого положения.
— Более трёх веков! — кивнула Тереза. — Тебе уже не представится познать каким был мир во времена древней магии. Это было время истинного вызова. Добро и зло, свет и тьма диаметрально различались. Для серости час не наступил. Всё было предельно просто. И мир наш был невероятен. Подобных Городов существовало великое множество. Они вели из внешнего мира туда, где люди никогда не рождались. Иные земли с иными народами! Живые мосты, напитанные энергией обоих миров. Но затем… я не могу сказать, что кто-то развязал войну или произошло нечто ужасное. Нет. В серости хуже то, что она приходит постепенно. Невозможно поймать тот момент, когда всё началось, но связь между мирами начала истончаться. А с ней из этого мира начала уходить и древняя магия. Те, кто ею жил, как единственным ресурсом питания, оказались на краю гибели. А мы всего лишь стали такими же, как все люди.
Эрик жадно вслушивался, стараясь не упускать ни единого слова ведьмы. Каким-то неведомым образом она умело завладела его вниманием, и словно актриса держала его только на себе. Рассказывая о прошлом, она выстраивала на столе из чашек и салфеток наглядные схемы того, как раньше существовали миры. Казалось, она даже больше, чем инквизитор, заинтересована в своей истории.
— Теперь жизнь для вас как ад? — поинтересовался он, с сочувствием глядя на ведьму.
— Ад? Ад у каждого под стать грехам, — хмыкнула она, — так, кажется, говорят? Когда мы стали беспомощными и уязвимыми, то перед нами предстал выбор — дожить смертный век среди людей или объединиться с такими же обездоленными сиротами. Нашу верховную сожгли на костре. Можно сказать, выбор за нас сделали сами люди. Город нуждался в нас, а мы нуждались в Городе. Так и родился древний союз. Частица Города после проведения ритуала живет в каждой из нас. В нашей крови и в нашем дыхании. Создает обоюдную связь…
На лбу женщины проступила морщинка. Она тяжело выдохнула, задумавшись о чём-то тревожном. Эрик старался не двигаться, в ожидании, когда она продолжит говорить.
— Я думаю, что ад — это то место, где полностью воссоздаются условия наших худших ошибок, чтобы мы либо сошли с кривой дороги, либо подтвердили свою принадлежность своему месту! — наконец сказал он.
— Мы своё место уже подтвердили, — невесело улыбнулась Тереза, глядя куда-то вдаль, будто уже не замечала присутствия своего собеседника, — а ты?
От разговора страшно захотелось курить. Не такой страшный суд он себе представлял. Да и осознание, что в этом Городе всё решится не добавляло уверенности. Казалось, что нет никакого смысла в продолжении беседы. Необходимо покинуть это здание, покурить, найти преподобного и выдать ему ведьму. После «исповеди» она так или иначе выдаст остальных ведьм. Даже самые крепкие не держались больше трёх суток. Не пройдёт и недели, как Город окажется в пламени. Где ему самое место. Нужно лишь встать и идти дальше.
— Что происходит на этих репетициях? — поинтересовался Эрик. — Люди ведут себя иначе.
— Ты можешь закурить, если угостишь даму сигареткой! — подмигнула ему Тереза, оживая после погружение в себя.
Шелест упаковки. Щелчок зажигалки. Скрип от поедаемой пламенем папиросной бумаги. Почти синхронная затяжка и одновременный тяжелый выдох. Парень не сомневался, что для ведьмы этот сизый дым являлся не меньшим актом саморазрушения, чем для него.
— Несколько десятилетий назад из-за личных счетов, мы сделали худшее, что могли. Город тогда был намного живее, — судорожно затягиваясь, начала свою исповедь Тереза, — пока весь ковен вкладывал в него по крупице свой образ идеала, он мало отличался от обычного пригорода. У нас даже техническое развитие шло почти в ногу с внешним миром. Отверженные люди живут в Городе днём, а неприкаянные иные жители бодрствуют ночью. Никто не голодает. У всех своё место. Но потом… это было ошибкой. Мы сами приказали Городу превратить людей в болванчиков. Закрыть всё индивидуальное. Запереть личность в строгом расписании. Никакой свободы. Он не хотел. Ему не нравилось. Но он подчинился.