Он снова и снова будет виновато опускать глаза, снова предлагать провести вместе «последний вечер». Днём будет искать способ выйти из нынешнего положения без вынужденной амнезии. Открывая библиотеку, он понимал, что просто не может выпить чай и забыть себя, не может снова бросить её один на один против города. Не хочет жить жизнью Томаса, в которой не будет Лис.
***
«Мой дорогой Серый Кардинал,
Я могу с уверенностью пообещать тебе, что это письмо станет последним. Больше никаких информационных бомб не будет. Пока я ещё чувствую себя собой, я хочу успеть оставить после себя последнее слово. Когда ты увидишь меня снова, я едва ли буду прежним.
Пока это возможно, я до самого конца хочу помнить нас, нашу Четвёрку. Помнить, всё, что мы делали и через что прошли. Та жизнь превращается в прекрасный сон или мираж в этой пустыне ужаса. Но пока я помню, понимаю, что нашим истинным лидером была не Зоуи. Всякий раз, когда она объявляла о новом приключении, вносила новые идеи, предлагала очередные каверзы, в закулисье стоял Серый Кардинал. Пока ты скромно проигрывала ей очередную партию в шахматы, в голову нашего Лидера «приходили» идеи. Когда Зоуи предлагала что-то новое, мы с Чарли под влиянием твоих наводящих разговоров выдавали именно ту реакцию, которая необходима, чтобы вся Четвёрка после недолгих «споров» принимала все нововведения единогласно.
Я не замечал, что нашим лидером на самом деле была ты. А ещё я не замечал, что на самом деле к тебе чувствую…»
Шли дни. Пробуждение среди монстров стало чем-то само собой разумеющимся. Лис не всегда находила его сразу, порой Алексу приходилось прятаться по подвалам зданий и высматривать подругу, которая неизменно была где-то недалеко. Перед рассветом они возвращались в лавку. За это время он успевал смиренно выпросить прощение за игнорирование правил безопасности, установленных Лис, а также за то, что пакет с чаем так и не был им открыт. Девушка злилась, обещала снова начать его травить, но чем ближе они подходили к Чайной Лавке, тем дальше отступал её гнев. Чтобы полностью его отогнать, достаточно было обнять девушку.
Встреча рассвета вместе за ромашковым чаем начала перерастать в приятную традицию. Как и утренняя совместная дрёма. Державшиеся сначала лишь за руки друзья детства со временем стали всё ближе прижиматься друг к другу, будто пыталась отогнать холод одиночества, разделявший их последние месяцы, пока не начали открыто засыпать в обнимку, балансируя на границе обычной дружбы.
Но перед открытием Чайной Лавки Лис всё так же настойчиво просила Алекса вернуться на путь забвения и дожить свои дни библиотекарем в спокойствии, чтении книг под классическую музыку и чётким расписанием каждой минуты жизни. Однако даже ухудшающиеся кошмары и неумолимо подступающие Они уже не могли заставить Алекса принять такую жизнь. Одного прощального взгляда Лис было достаточно, чтобы он упрямо повторял про себя: «мне хватит сил прожить ещё один день без забвения!».
Попытки найти выход из города или ответ на вопрос, кто такие Они и можно ли избежать нежеланной встречи, остались безрезультатными. Даже талантов Томаса в поисках полезных документов оказалось недостаточно. Или ответов просто не существовало. Все документы архива, письма самому себе и листы с заметками о жизни города Алекс не нашёл в себе сил уничтожить, но в качестве компромисса отправил на чердак. «Запертую» дверь с пропавшим ключом открыть сможет только тот, кто будет знать или помнить секрет этой двери.
Однако в один из дней после совместных ночных прогулок через Брантфорд Алекс почувствовал то, о чём предупреждала Лис. Подступающий животный ужас, накатывающий на тело, сжимающей все поджилки волной. Они были уже близко. Не так, как с Лис, однако правую руку скрутило судорогой, вывернув кисть до болезненного хруста, совсем как на опушке леса было у девушки. Но этому парень был даже благодарен. Рывок физической боли сумел на мгновение отогнать удушающую волну накатывающего кошмара и помог сосредоточиться на своих мыслях. Казалось, его будто продержали в комнате без воздуха, с высоким давлением и постоянным белым шумом. Все органы чувств были мучительно перегружены. Всепоглощающая беспомощность жертвы.