К концу недели количество репортеров, дневавших и ночевавших возле дома леди Пакстон в ожидании новых курьезных и скандальных происшествий, сократилось едва ли не наполовину. Но оставшиеся упрямцы были вдвойне настырны и опасны. Они встречали графа радостными возгласами по утрам и провожали его насмешливыми замечаниями и свистом по вечерам, залезали на ограду и то и дело пытались проникнуть на территорию особняка через переулок, вскарабкивались на уличные фонари и оттуда наблюдали за происходящим в доме в бинокль. В общем, бесстыдная журналистская братия всячески отравляла жизнь обитателям этого тихого приюта старых вдовушек и портила настроение леди Антонии.
Обеспокоенные бесцеремонным вторжением борзописцев в их личную жизнь, дамы вынуждены были плотно задернуть на окнах шторы, дабы лишить любопытных искателей сенсационных фактов пищи для их богатого воображения. Тем не менее в газетах одна за другой появлялись любопытные статейки о приключениях графа Ландона во владениях леди Пакстон. В первой говорилось о том, как он мыл и скреб пол, ползая по нему на четвереньках. Во втором пасквиле утверждалось, что Ремингтон Карр разгуливает по спальням в одном фартуке и с идиотской ухмылкой на лице. А в третьем репортаже рассказывалось о посещении его сиятельством местного базара, где он нагнал страху на торговцев и вынудил их продать ему свой товар едва ли не за бесценок, чем остался чрезвычайно доволен. С особым злорадством автор отмечал огромное количество чернослива в корзине, которую с гордостью нес граф, и строил пошлые предположения относительно назначения этих плодов.
Недостаток подлинного материала для своих отчетов эти извращенные писаки компенсировали домыслами. Так, один из них задавался вопросами: чем занимается граф-холостяк в доме, населенном незамужними женщинами? И какого рода уроки он у них берет? Как изменила его психологию женская работа? Стал Ли он иначе относиться к женщинам вообще и к вдовам в частности? И не намерен ли этот рьяный защитник мужской независимости и свободы в скором времени жениться на какой-либо обитательнице этого замаскированного под приют притона?
Ведь очевидно, что петух, очутившись в курятнике, не станет вести себя как каплун, ерничал охочий до «клубнички» сочинитель. И вполне логично предположить, что граф повадился регулярно посещать дом леди Пакстон вовсе не из любви к мытью полов и ношению корзинок с продуктами. Уж не пробудилась ли в нем причудливая страсть к лакомству жестковатой бараниной, умело оформленной под сочное седло ягненка?
Ремингтон игнорировал эту мерзкую клевету и с хладнокровным видом ежедневно проходил мимо толпы журналистов. Но сегодня путь ему преградил одиозный Руперт Фитч и с пеной у рта завопил, тараща горящие глаза:
– Поделитесь с читателями новыми знаниями, которые вы приобрели, общаясь с этими старыми перечницами, сэр! Каким оригинальным опытом вы обогатились под руководством леди Антонии? Поговаривают, что она опытная наставница…
– Ах ты, мерзкий вонючий пачкун! – в ярости вскричал граф Ландон, бросаясь на негодяя с кулаками. – Я отобью у тебя охоту впредь кормить лондонцев «жареными» фактами! Да я заставлю тебя захлебнуться в ушате помоев, которые ты приготовил для доверчивых читателей. – Он схватил испуганного газетчика за грудки, хорошенько встряхнул и, отшвырнув его в сторону, поспешно взбежал по парадной лестнице.
Очутившись за дверью, граф отдышался, отдал дворецкому Хоскинсу, остолбеневшему от увиденной сцены, котелок и трость, выпятил грудь и спросил:
– За что вы меня не любите, Хоскинс?
– Вы заблуждаетесь, сэр! Просто мне вас искренне жаль, у вас нет ни малейшего шанса! С вашего позволения, я пойду на кухню, мне надо отдать слугам кое-какие распоряжения.
Ремингтон проводил удаляющегося шаркающей походкой старика обескураженным взглядом и поскреб пальцами подбородок. Что подразумевал мудрый лакей? Уж не намекал ли он, что это пари выиграет его хозяйка? Не говорит ли это о том, что для такого скептицизма у дворецкого, единственного живущего здесь мужчины, имеются веские основания?
Граф вздохнул, вздернул подбородок и направился в гостиную, преисполненный решимости биться до конца. Внезапно он застыл на месте, ослепленный улыбкой, которой наградила его леди Антония, – она хлопотала возле сидевшей в кресле тетушки Гермионы, пытаясь прикрепить к пучку ее серебристых волос чепец. В ее взгляде и выражении лица было столько женского обаяния, что у Ремингтона помутилось в глазах и защемило сердце.
– Я пришел, – хрипло объявил он с вымученной улыбкой. – Пошла вторая неделя.
Тут у него перехватило горло, поскольку взгляд его застыл на талии леди Антонии, затянутой светло-коричневым шелком восхитительного нового платья, облегавшего высокий бюст и крутые бедра. Золотистые волосы были изящно забраны на макушке красивым фебнем так, что вьющиеся локоны светились при свете зажженных свечей, подчеркивая красоту лица. Она походила на редкостную фарфоровую статуэтку, при взгляде на которую было невозможно не оцепенеть от восторга. И онемевший граф понял, что он пропал. Внезапная метаморфоза хозяйки дома из строгой вдовы, одетой в почти траурный наряд, в ослепительную светскую красавицу, излучающую доброжелательность, предвещала настоящую беду. Что задумала эта хитрая интриганка? Не заманивает ли она его в капкан? Ремингтону стало жарко, он тяжело задышал.
– В первой половине сегодняшнего дня вы, ваше сиятельство, будете постигать науку ухода за полами, – сообщила ему Антония, все шире улыбаясь. – А после обеда Флоренс и Виктория дадут вам урок штопки и шитья. Вас ожидает множество увлекательных занятий на этой неделе, сэр.
Надеюсь, что вы хорошо отдохнули в минувшие выходные и полны бодрости и сил. Желаю вам успеха!
Выслушав это напутствие, Ремингтон взлетел по лестнице в бельевую комнату, снял сюртук, надел фартук и, взяв в руки веник и швабру, мысленно приготовился к суровым испытаниям. Виду него при этом был такой, словно он правил весельной лодкой, уносимой бурным течением к ревущему водопаду.
К полудню душевное равновесие вернулось к нему, так что он предстал перед ожидавшими его в малой гостиной наставницами, Флоренс Сейбл и Викторией Бентли, вполне спокойным и с иронической ухмылкой на лице, как и подобает истинному джентльмену. Вскоре он понял, что обучающие его штопке и шитью почтенные дамы не только латают белье, но еще и шьют для всех обитательниц этого дома одежду. Их услугами не гнушалась пользоваться и сама Антония.
– Разве у нее нет личной портнихи? – удивленно спросил Ремингтон, полагавший, что все аристократки непременно заказывают платья у известных модисток.
– Естественно, есть, сэр, – голосом, полным патоки, ответила хрупкая миниатюрная Флоренс, раскладывая на столике перед ним иголки, наперстки и ножницы, на которые ему даже не хотелось смотреть – такими все эти швейные принадлежности казались ему опасными, со своими острыми краями и колючими концами. У него мурашки побежали по спине. – И не одна, а две. Они перед вами, сэр! – сверкнув карими глазами, пояснила она и деловито добавила: – А теперь я попрошу вас обратить свое внимание на все эти полезные предметы, пользоваться которыми должна уметь каждая домашняя хозяйка. Итак, я объясню вам назначение содержимого заветной корзиночки портнихи, ваше сиятельство!
Граф стиснул зубы и стал терпеливо слушать лекцию об , употреблении разнообразных игл, булавок, шнуров, лент, тесемок, ножниц, наперстков, крючков и спиц, дыроколов и деревянных яиц. Вывод из услышанного он сделал один: шитье – дело муторное и кропотливое, явно не для мужчины. Когда же ему показали швейную машинку и предложили ее опробовать, граф замахал руками и решительно заявил, что предпочитает шить по старинке, вручную.