Враги не замечали ее, ее слов и чувств, занятые тем, что скручивали меня, как сороконожку, надевая наручники всюду, попутно орудуя руками по карманам, затем я заметил, как пропали сигареты и зажигалка.
-Вот дураки…
Подумал я. Незадолго до этого, утром, я специально взял те сигареты, что тогда уронил в порыве забав в лужу, а зажигалка вообще давно была пустая, хоть и выглядела дорого. Когда-то мне подарил ее один старый друг, как его называла моя женщина «Старый друг из шведской академии наук».
Тогда из здания вышел старый, прожжённый офисной работой горемыка, и скомандовал вести меня на заседание комиссии.
На лицо светила яркая лампа, как в пошлых фильмах, за столом курил мои сигареты какой-то потный мужчина в золоченных погонах, которых не было ни у кого другого ранее. Видимо, это был какой-то уж очень горячо любимый «верхами», исполнитель. У таких обычно нет родины или любви, забот или проблем, только нужно грамотно и мерзко работать языком, повторяя:
-Есть, сэр
Громогласно и почтительно заявил он.
И вот мне уже прилетает удар, один за другим, по ребрам и почкам, селезенке, потом по позвоночнику и вновь по ребрам.
-Цель визита, любезный?
-Теперь весь город на ушах после вашего приезда.
-Какой город? Нет уже здесь никого, все уехали.
Они переглянулись.
-Да, некоторые трюмные крысы вылезли на волю. Они явились после вестей о вас. Вас будут судить. Последним из всех. Капитан говорит, что это в память о ваших заслугах, а по мне так писанина вроде гимна не заслуживает никаких преференций. Как это говорится в газетах: Неимоверно слащавый, чрезмерно буржуазный писака покорил сердце партии.
Я ухмыльнулся ему кровавой улыбкой и захохотал, скривившись от боли:
-Виновен.
Тогда мужчинка в золотых погонах взял меня и повел перед собой.
Он стиснул зубы, побагровел и говорил очень медленно:
-Запомни сюда, щенок, ты сейчас скажешь тоже самое перед верными подданными его совершенства. Тогда может быть сможешь надеяться на быструю смерть. Если же нет, то девчонка твоя будет у нас до конца дней своих твою дерзость отрабатывать. Кровью и катаньем, ты меня понял?
Похоже, что любое даже номинальное признание, его бы устроило.
Меня выкинули в центр кругового зала, где света было так много, будто бы мы были на центральном стадионе или и того хуже, в раю.
-Заключенный номер 595, вы признаете свою вину?
Раздался гордый и властный голос какого-то моджахеда, который нацепил на себя парик судьи, как это делали в Англии времен ее колониальных зверств.
Тогда я осмотрел его голову, оказалось, что парик он надел не той стороной, но тут пришло озарение: если мой номер 595, то есть вероятность, что судить будут еще пять человек. Может быть есть возможность подсластить им пилюлю, пока они совсем не обрубили концы правосудию, ведь идиотам всегда нужна ровность в бумагах, меч в руках и журавль на шампуре.
-Признаю.
-Вы отдаете себе отчет в том, что были прямым голосом буржуев, угнетателей и военных преступников, что пытались разрушить внутренний строй гордой нации изнутри?
-Нет.
Я не мог отдаться без предварительных ласк, увидев вдали последних дипломатов. Среди них был один мой хороший знакомый. Он просил звать его «папой», ибо родного у меня не было, постоянно улыбался, когда я ему напоминал, что его дочь теперь живет с писателем, а сейчас стоял неподвижно, как вкопанный в собственную могилу. Я кивнул ему, но реакции не последовало. Он смотрел «в меня» каменным взглядом. Его рейс из города был уже сегодня. Зная, что люди такого ранга разнесут вести по всему миру, я должен был спасти еще пятерых моих друзей (может и не друзей вовсе, но людей чести, их, итак, нынче не сыскать) и не дать оклеветать себя в глазах остального мира. Им еще будет за что бороться после меня.
-Вы готовы к зачитыванию обвинений?
-Готов.
Я выпрямил плечи, показав не тленный дух, который немного таял под окровавленным костюмом-тройкой, с подбитым глазом и слипшимися от крови волосами.
-Тогда начнем.
Человек, который стоял за моджахедом-перевертышем (так я окрестил идиота, который даже правосудие на себя с правильной стороны надеть не может) по-воински зашагал ко мне, обошел меня в четыре длинных шага, вынул пистолет из кобуры и совершил два выстрела по коленным чашечкам.
Я скорчился от боли. Это было самое болезненное мое состояние за всю жизнь, если не считать того, как моя женщина вдруг решила изучать скрипку, ведь так она была бы «более аристократична в здешних кругах», когда мы жили во Франции, гитару, когда мы жили в Испании, и наконец тот клятый вокальный курс во время гастролей по Америке. Видите ли, ей очень захотелось стать джаз-богиней, а мне страдай по утрам и слушай вой любимой (это еще ладно) и ее «el la teacher». Так она пыталась совместить название всех ее учителей в одно слово со множеством ненужных букв. Когда я возмущался, она целовала меня в лоб, клялась, что будет потише и нарочно заводила бедную девочку, которая ее всему обучала ко мне в комнату, чтобы я «проникся». По-моему, все-таки прониклась она, ведь это я спал голым, а одеяло моя любовь крала еще, пока не расцвело и вот…