-Встать.
Двое солдат попытались поднять меня на остатки ног, но у них не получалось. Тогда-то я и заметил, едва приоткрыв глаза, что помимо моего старого «отца», идиотов в мантиях и нескольких «верхов» в пиджаках, никого и не было. А были лишь солдаты, солдаты, солдаты…
-Почему же вы не пустили зрителей, господа присяжные?
Задыхаясь, жадно хватая воздух губами, пробормотал я.
-Не пытайтесь шутить, изменник, ваше дело теперь лишь с достоинством выслушать свой приговор.
Тогда меня кинули прямо перед перевертышем.
Стоять или сидеть я не мог, оттого просто лежал на вытянутых ногах, чтобы хоть как-то минимизировать боль, на белом, как воля богов, мраморе, слегка испорченным моей кровью, кровью тех, кто был здесь до меня, кровью десятков и десятков бедолаг. Бедолаг и меня. Свободного, пусть и не без излишеств человека.
-Из-за большого количества обвинений в ваш адрес, суд вынужден был бы сидеть здесь до скончания времен, потому в вашем приговоре будет зачитан лишь последний из всех, с позволения его совершенства, произведений.
Я скуксил рожу, пытаясь не корчиться от боли, корчась от противоречий.
-С позволения многоуважаемых господ…
«Позволения, позволения» - интересно этот плешивый хотя бы отлить ходит без чьего-либо позволения. Я сразу представил «полуголое» своей плешивостью совершенство вместе с этим ханыгой в туалете, где тот постоянно спрашивает у него разрешения на то, чтобы помочиться, потом подтереться или наконец, как «совершенство» все это надоедает, и он сам застегивают своему верному поданному ширинку. Вот уж действительно власть народа.
-Суд будет квалифицировать те или иные деяния по мере цитирования мракобесных баллад, написанных грешником, предателем и боголюбцем, господином…
«Уже и в слуги божьи меня записали. Чем бы народ не тешился, лишь бы закончили побыстрее. Уверен, если это продлится слишком долго, то я могу умереть от потери крови, а это никому здесь не нужно… В конце-то концов, тогда моя дама еще не успеет спеться с ветром на пути в Ригу. Как же хорошо, что тот мальчишка- пилот оказался дельным, не то нам совсем было бы плохо» - Думал я, пытаясь избавиться от мыслей о боли.
-Начинаем зачитывание.
Тогда посреди круглого зала встала какая-то очень хрупкая девушка, которую я даже сперва и не заметил. Она была мила, но под глазом у нее красовался синяк. Это была девчушка из мемуаров какого-то средненького писателя, который явно не пожалел, что посвятил ей пару- тройку рассказиков, пока об этом не узнала жена. И вот она тут. Пытается бороться за выживание, прислуживая.
- «Мы спускались по равнине, которая напоминала маленькую, гористую женщину, ласкающую своими изгибами на спуск, и дразнящая ими же на подъем. В ней были все те, черты, которые…» Извините, кажется не то…
Тогда я вспомнил, как мы путешествовали по стране, будучи еще совсем детьми, убежали ото всех, взяв лишь парочку пакетов картошки, надеясь найти достаточно в лесу, мы проскитались три дня, в порыве дойти до Урала, а сами дочапали до аэропорта, где нас и нашли полицейские. Это было задолго до революции, болей и невзгод и хоть какой-то взрослости. Оба получили хорошенько ремня, так что, снова сбежав, приходилось спать на боку на чердаке, до следующих наказаний и причуд наших детских головушек. Мне тогда было пятнадцать, ей годом меньше. Она много улыбалась, говорила глупостей, но больше смеялась над моими, и никогда не отвергала ни одну из моих идей. Та девчушка и сделала из меня того, кем я являюсь.
Меня ударили по лицу. Снова начал терять сознание. Нужно держаться. Ради нее. Ради нас. Ради всех. Так я выиграю им время, пока эти идиоты не поймут, что это за девушка была рядом, пока меня крутили. Некоторые говорят, что бюрократ равен идиоту, но правда в том, что он куда хуже.
Девчушка вновь начала читать, уже помеченную красным клеймом печати, папку. На ней виделся приговор: «Расстрелять на месте». Шрифт был такой громоздкий, что его было видно, наверное, всем, кто в этот момент отвлёкся, любованием на тоненькую нимфу, что боязливо, дрожащими пальцами путала страницы в руках, но все же не допускала, чтобы они разлетались.