Хорошо подогнанные доски, кованная железная ручка и ни одного замка. Не было даже петель для засова. Диего стукнул по двери кулаком, та лишь едва заметно дрогнула. Уже понимая, что это бесполезно, ударил вновь, да так и остался стоять, прижав ладонь к двери. Короткое путешествие по комнате отняло все силы. Чтобы перевести дух, прислонился лбом к холодным доскам. Рука оказалась совсем близко к лицу, и Диего заметил потемневшие волокна древесины, набившиеся под ноготь большого пальца.
Мелькнувшая догадка заставила его опуститься на пол. На четвереньках он вернуться к кровати, по пути осматривая половые доски. Оттолкнул с дороги стул, подполз к ведру, до краев наполненному водой. Заметил валяющийся рядом ковшик и не раздумывая схватил его.
В мокром пятне под ним, на разбухшей от влаги доске, были выцарапаны короткие борозды. Их было четыре. Диего устало привалился к кровати, ковшик глухо ударился об пол. «Значит, сегодня пятый день, как меня заперли в этой лачуге» – пробормотал он, и словно кто-то сорвал мутную пелену с его памяти. Мост, темная фигура, бесконечные сны с черными скорпионами и дородная женщина, ни слова не понимающая на кастильском, заботящаяся о нем, как о ребенке.
Диего зачерпнул ладонью воду и жадно выпил. Не теряя времени, стал выцарапывать новую борозду. Когда он закончил, рука уже дрожала. Опасаясь, что силы покинут его, торопливо прикрыл отметки ковшиком и забрался на кровать. Через минуту он уже спал, уткнувшись лицом в подушку.
Его разбудил холод. В этот раз память не подвела и не пришлось мучительно вспоминать, где он находится. Стуча зубами, Диего вытянул из-под себя одеяло. Поднялся с кровати и закутался в него, как в плащ. Пнув по дороге заслонку остывшей печи, пошел к окну.
Небо над ущельем затянули низкие облака, скрывшие горные вершины, и Диего не смог определить время по тусклому, лишь изредка пробивающемуся зимнему солнцу. Оставалось только терпеливо ждать, трясясь от холода и слушая урчание в пустом животе.
Он простоял у окна по меньшей мере час, разглядывая окрестности, но так и не заметил ни одной живой души. Если бы не тонкие струйки дыма, лениво поднимавшиеся над тремя деревянными хижинами, можно было решить, что селенье давно заброшено. Сколоченные из досок лачуги выглядели чуждо среди поросших кустарником остовов каменных построек, разрушенных много лет назад. Между руинами змейкой петляли тропинки, выложенные булыжником и скальными обломками. Выбеленные солнцем и ветром, они оплетали селение, как паутина, сходясь к старому колодцу.
Ноги налились тяжестью, холод пробирал до костей. «Чертова сиделка, куда же ты запропастилась?!» – подумал он, собираясь сесть на лавку передохнуть, когда вдалеке показались люди. Болтая и размахивая руками словно на базаре, в селение вошли четыре женщины. Они ненадолго задержались у колодца, а затем разделились.
Свою сиделку Диего узнал издалека. Она шагала размашисто, не замечая тяжести чугунного котелка и пухлого холщового мешка, переброшенного через плечо. Высокая, статная. Меховой жилет едва сходился на полной груди. Длинное, до пят, шерстяное платье натягивалось струной, облегая бедра женщины при каждом шаге. Диего, не отрываясь, смотрел на разрумянившееся от мороза лицо. Ему даже расхотелось есть, хотя живот урчал от голода. «Насколько проще было в гарнизоне, подарил бы ей золотую побрякушку, да и все! – с досадой подумал Диего наблюдая, как женщина приближается к двери.
Спохватившись, он боком, будто краб, протиснулся между лавкой и столом. «Лучше бы подумал, чем расплатишься за лечение!» – бормотал он на ходу и едва успел сесть, прежде чем сиделка открыла дверь.
–Aizu! – приветливо сказала она.
Женщина поставила чугунок на стол с видимым облегчением.
–Aizu, – хмуро буркнул в ответ Диего.
Опустив холщовый мешок на скамейку, она выложила на стол завернутый в тряпицу сыр, уже порезанный крупными кусками, пучок лука, пара ломтей хлеба и вяленую свинину. Наконец, женщина достала глиняный кувшин. Диего подхватил его, откупорил крышку и жадно глотнул.
–Ura, – улыбнулась она.
Он скривился и посмотрел на девушку, будто та хотела его отравить.
–Что же ты из меня лошадь делаешь, черт побери! – не скрывая раздражения, сказал он, – Я за всю жизнь столько воды не выпил, сколько ты в меня влила, пока я здесь валяюсь.