Кирилл поднял на Победоносцева глаза и ответил с той же тихой, почти шёпотной интонацией, но вложив в неё, сам того не замечая, стальной стерженёк, который заставил обер-прокурора на мгновение задержать взгляд на лице наследника дольше обычного.
— Я помню всё, чему вы меня учили, Константин Петрович, — сказал он. — И обещаю вам, что не буду спешить с решениями. Но и медлить, когда того требует долг, я тоже не стану. Молитесь за меня. Молитвы сейчас нужны и мне, и России.
Ответ был составлен с хирургической точностью. Он содержал ровно столько почтительности, сколько требовали нормы общения наследника с бывшим наставником, но в нём отсутствовало то, чего, вероятно, ожидал Победоносцев: просьба остаться, просьба наставить, просьба взять на себя часть бремени. Вместо этого молодой наследник дал понять, что он помнит уроки, но выводы из них будет делать сам. Это был тонкий, почти гомеопатический укол, но в мире, где политические сражения выигрывались и проигрывались на уровне интонаций, он был эквивалентен предупредительному выстрелу. Победоносцев чуть прищурился, опять же, едва заметно, на долю секунды, и склонил голову в молчаливом поклоне, признавая то ли право наследника на самостоятельность, то ли начало долгой, медленной борьбы.
Владимир Александрович, который во время этого короткого обмена репликами переводил взгляд с племянника на Победоносцева и обратно, словно пытался уловить смысл происходящего, кашлянул в кулак и шагнул ближе. Его лицо, обрамлённое седой эспаньолкой, выражало теперь смесь нетерпения и плохо скрываемого раздражения, того раздражения, которое военные люди испытывают к штатским, когда те занимают слишком много времени на разговоры, в то время как, по мнению военных, следовало бы заниматься делом. Кирилл, заметив это, мысленно сделал ещё одну пометку: дядя не любит Победоносцева. Или, по крайней мере, конкурирует с ним за влияние. Это было хорошо. Напряжённость между ключевыми фигурами двора создавала люфт, в который можно было вставить рычаг.
— Ники, — сказал великий князь, беря племянника под локоть и тем самым довольно бесцеремонно оттесняя Победоносцева в сторону, — я понимаю твои чувства, но есть дело, не терпящее отлагательств. Врачи говорят, что государь может уйти в любой час. Ты должен быть готов. Ты понимаешь, о чём я? Порядок объявления манифеста, присяга войск, церемониал, обо всём этом нужно позаботиться сейчас, а не тогда, когда будет уже поздно. И потом, — он понизил голос и приблизил губы почти к самому уху наследника, — есть слухи, что в столице неспокойно. Ничего серьёзного, обычные студенческие брожения, но если известие о кончине государя застанет город врасплох, мы рискуем получить неприятности. Я, как командующий округом, должен знать: ты предоставишь мне полную свободу действий в случае чего?
Это был тот самый момент, к которому Кирилл готовился там, ещё в прошлой жизни, разбирая кейс за кейсом, анализируя чужие ошибки. Классическая ситуация: военный, обладающий реальной силой, пытается получить у неопытного наследника карт-бланш до того, как этот наследник успеет разобраться в ситуации и создать противовес. Стоит сейчас сказать «да» и через неделю Владимир Александрович станет фактическим диктатором столицы, с которым придётся считаться больше, чем с кем-либо. Стоит сказать «нет» и дядя обидится, замкнётся, а в час присяги обиженный командующий гвардией это последнее, что нужно новому императору. Кирилл сделал паузу. Пауза — величайшее оружие переговорщика. Пока ты молчишь, собеседник нервничает и заполняет тишину дополнительными аргументами, которые часто ослабляют его позицию.
— Я понимаю твою озабоченность, дядя, — произнёс он наконец. — И я чрезвычайно ценю твою готовность взять на себя ответственность. Но давай пока не будем опережать события. Ни одного решения о чрезвычайных полномочиях я не приму до тех пор, пока не поговорю с министром двора и пока не узнаю точную картину из Петербурга. Ты ведь сам понимаешь: если я сейчас, до присяги, начну раздавать особые полномочия, это породит слухи и домыслы. Мы должны быть едины и действовать в строгом соответствии с законом. Никто не должен говорить, что новая власть началась с произвола.