Владимир Александрович выпустил локоть племянника. На его лице отразилась сложная гамма чувств: разочарование от неполученной свободы действий, смешанное с невольным уважением к тому, что мальчишка, ещё вчера казавшийся тряпкой, вдруг заговорил как заправский министр. Он открыл было рот, чтобы возразить, но Кирилл, не давая ему опомниться, перевёл разговор в другое русло.
— Более того, дядя, я хочу просить тебя о личном одолжении. Когда, если это случится, — ты будешь принимать присягу столичного гарнизона, я хочу, чтобы ты в тот же день отправил мне полный рапорт о настроениях в войсках. Не официальную бумагу, а твоё личное, частное письмо, как родственнику, а не как императору. Я должен знать правду, такую, какую ты сам видишь. Ты понимаешь?
Это был ход, продуманный заранее. Во-первых, он давал Владимиру Александровичу понять, что его мнение всё ещё ценно и что его не отодвигают, а напротив, призывают к сотрудничеству. Во-вторых, он создавал канал параллельной, неофициальной информации, которая позволила бы перепроверять то, что докладывают по официальной линии. В-третьих, он ставил великого князя в положение подчинённого, вынужденного отчитываться перед племянником, что, при всей деликатности формулировки, было именно тем, что требовалось: перевод дяди из ранга потенциального опекуна в ранг высокопоставленного, но всё же подотчётного лица. Владимир Александрович, кажется, уловил эту двойственность. Он нахмурился, подёргал себя за эспаньолку, и, после короткого колебания, кивнул.
— Хорошо, Ники. Ты ставишь вопрос разумно. Я напишу тебе. Но и ты не забывай, что я твой ближайший родственник и верный слуга. Если кто-то будет пытаться настроить тебя против меня, дай мне знать. Я сам объяснюсь. Тебе сейчас нужны союзники, а не советчики со стороны.
Он бросил короткий взгляд на Победоносцева, который всё это время стоял в стороне, сложив руки на животе, и наблюдал за разговором с тем же отстранённым, почти музейным интересом, с каким энтомолог наблюдает за движениями недавно пойманного жука. Победоносцев не вмешивался, ему не было нужды вмешиваться, потому что он понимал, что прямое столкновение с великим князем сейчас только ослабило бы его позиции. Он ждал. Он умел ждать, как умеют ждать только люди, убеждённые в том, что история в конечном счёте движется по предначертанному ими пути.
Кирилл, распутав на время узел с дядей, обратил внимание на то, что в коридоре, помимо камердинера, Победоносцева и Владимира Александровича, начали появляться и другие лица. Придворные, словно движимые каким-то магнетическим чутьём на перемену власти, постепенно стягивались к покоям умирающего императора. Из боковой двери выскользнула худая, одетая во всё чёрное дама, судя по возрасту и осанке, фрейлина императрицы, и, заметив наследника, замерла в глубоком реверансе, не решаясь приблизиться. Из другого конца коридора двое офицеров в свитских мундирах обсуждали что-то вполголоса, но, увидев цесаревича, умолкли и вытянулись по стойке. Кирилл понял, что ещё несколько минут и коридор заполнится народом, который будет искать его внимания, выражать соболезнования, делать намёки, просить о приёме. Ему нужно было уходить. Необходимо было вернуться в свою комнату, закрыться там и, наконец, составить первый план действий, тот самый, который он не мог составить раньше, потому что не владел даже элементарной информацией. А теперь у него появилась информация и её нужно было немедленно обработать.
— Простите, я должен отдохнуть, — сказал он, обращаясь одновременно и к дяде, и к Победоносцеву. Этот разговор с отцом… он забрал то немногое, что у меня оставалось. Мы продолжим позже. Константин Петрович, я надеюсь увидеть вас завтра на утреннем докладе. Дядя, я рассчитываю на твоё благоразумие и на твой рапорт. А теперь, прошу меня простить.
Он коротко поклонился, давая понять, что разговор окончен, и, не оглядываясь, двинулся по коридору обратно в свою половину. Камердинер, словно тень, последовал за ним, отстав ровно на два шага, достаточная дистанция, чтобы не вторгаться в личное пространство, но и не терять наследника из виду. За спиной Кирилла, в коридоре, ещё несколько секунд стояла тишина, та особая тишина, которая бывает, когда люди провожают глазами человека, только что изменившего их представление о нём. Потом тишина сменилась сдержанным гулом голосов, но слов было уже не разобрать.