— Ваше Высочество, я знаю, что сейчас не время. Я знаю, что вы в горе. Но я должна вам сказать нечто важное, и я не могу ждать. Речь идёт о вашей безопасности. И о тех, кто сейчас собирается в доме графа Воронцова. Простите меня за дерзость, но я умоляю вас выслушать.
Кирилл, глядя на эту женщину, имя которой он не знал, но чьё лицо казалось ему смутно знакомым — очевидно, благодаря той самой нейронной памяти, оставленной настоящим Николаем, вдруг ощутил, как внутри у него всё сжалось в тугой, холодный узел. Потому что это было уже нечто новое. Это была не формальная игра в придворные поклоны. Это были конспирация, шёпот, предупреждение, словом, всё то, что предшествует настоящей буре. И то, как она смотрела на него, не на императорского наследника, а на конкретного человека, Ники, с которым у неё, судя по всему, были какие-то особые, неформальные отношения, означало, что он вступает в зону, где любой неверный шаг может стоить ему не короны, а головы.
— Говорите, — сказал он, отходя от окна и жестом указывая на стул. — Я слушаю.
Женщина, стоявшая перед Кириллом, не приняла предложения сесть. Она осталась стоять, и в этой её неподвижности, в том, как она машинально комкала в пальцах край серого платья, чувствовалось такое внутреннее напряжение, которое не снимешь никакими уговорами. Кирилл, ещё не зная её имени, уже понимал, что перед ним человек, доведённый до крайней степени тревоги, той самой тревоги, которая заставляет людей нарушать этикет, пренебрегать осторожностью и идти на риск, который в иное время показался бы им немыслимым. Он бросил быстрый взгляд на дверь, проверяя, плотно ли она притворена, и только после этого позволил себе заговорить.
— Я слушаю вас внимательно, — сказал он, понижая голос до того уровня, который исключал возможность подслушивания из коридора. — Но прежде чем вы начнёте, я прошу вас назвать себя. Я нахожусь в таком положении, когда доверять людям, которых я не знаю, было бы непозволительной роскошью. Вы понимаете это?
Женщина подняла на него глаза, и в них на мгновение мелькнуло что-то похожее на боль, смешанную с удивлением. Очевидно, она ожидала, что наследник узнает её, и то, что он не узнал, стало для неё первым, ещё не осмысленным до конца потрясением. Однако воспитание или, быть может, та особая внутренняя дисциплина, которая свойственна людям, привыкшим жить при дворе, не позволили ей выказать этого удивления иначе как короткой заминкой.
— Моё имя — Елизавета Фёдоровна, — произнесла она, и Кирилл, услышав это имя, мгновенно сопоставил его с теми крохами знаний, которые хранились в его сознании. — Я фрейлина Её Величества императрицы Марии Фёдоровны. Я служу при дворе уже восьмой год, и вы знаете меня с детства. Если вы сейчас не помните меня, это лишнее свидетельство того, в каком страшном напряжении вы находитесь, и я не смею обижаться, да и кто я вообще такая. Но я пришла сюда не для того, чтобы напоминать о себе. Я пришла, потому что то, что я узнала сегодня утром, не может ждать.
Кирилл молча кивнул, приглашая её продолжать, и одновременно лихорадочно перебирал в уме всё, что мог знать о фрейлине с таким именем. Елизавета Фёдоровна — имя, конечно, известное, но та ли это Елизавета Фёдоровна, о которой он думал? Если это та самая женщина, которая в известной ему истории станет одной из самых трагических фигур русской аристократии, то её присутствие здесь, в Ливадии, и её явная готовность рисковать ради наследника говорили о многом. Но проверять эту гипотезу сейчас было некогда.
— Говорите, Елизавета Фёдоровна, — сказал он, отходя чуть в глубь комнаты, туда, где оконная ниша создавала дополнительную звуковую тень. — Здесь нас никто не услышит, если мы будем говорить тихо.
Фрейлина перевела дыхание, словно собираясь с силами, и заговорила — быстро, сбивчиво, но с той внутренней логикой, которая выдавала человека, несколько раз прокрутившего в голове предстоящий разговор.
— Сегодня, ещё до рассвета, я по поручению Её Величества ходила в дом графа Воронцова. Там остановились некоторые из великих князей и их доверенные лица. Мне нужно было передать записку медицинского содержания — императрица посылает туда регулярные известия о состоянии государя, чтобы родственники не волновались напрасно. Но когда я пришла, меня попросили подождать в малой гостиной, и там, за неприкрытой до конца дверью, я услышала разговор. Я не подслушивала, клянусь вам. Но они говорили громко — видимо, думали, что в доме все спят. И то, что я услышала, заставило меня прийти к вам немедленно, как только выдалась минута.