Она замолчала на секунду, и Кирилл заметил, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих край платья.
— Там были ваш дядя Владимир Александрович и ещё двое. Одного я не знаю, какой-то господин в штатском, весьма респектабельной наружности, но с лицом человека, который привык решать дела. Второго я узнала это генерал-адъютант Черевин. Они говорили о том, что после кончины государя в столице может возникнуть смута, и что молодой император — она запнулась, — простите, Ваше Высочество, я передаю их слова, — что молодой император может не справиться с управлением. Что нужна твёрдая рука. Что пока вы не коронованы, существует возможность учредить нечто вроде регентского совета из числа великих князей. И что этот совет мог бы взять на себя бремя управления до тех пор, пока вы, — тут она снова запнулась, — пока вы не войдёте в силу. Они называли имена. Говорили о том, что прецедент есть — ссылались на эпоху после кончины императора Петра, когда власть перешла к Екатерине через гвардию. И что гвардия — она снова бросила быстрый, испуганный взгляд на наследника, — что гвардия поддержит того, кто обеспечит ей твёрдое командование и сохранение привилегий.
Кирилл выслушал этот сбивчивый, полный недомолвок монолог с тем же холодным, почти бесстрастным вниманием, с каким он когда-то выслушивал доклады финансовых аналитиков о состоянии предприятий, которые ему предстояло спасать. Каждое слово фрейлины он раскладывал в своей голове, как детали сложного механизма, проверяя их на совместимость с той картиной, которую он уже начал составлять из поведения великого князя Владимира, намёков Вельяминова и того, что он знал из исторических источников о расстановке сил в октябре 1894 года. И картина эта получалась, надо сказать, довольно неприятной.
То, о чём говорила Елизавета Фёдоровна, было не просто слухом или плодом воображения впечатлительной фрейлины. Это была классическая, тысячу раз отработанная в истории схема дворцового переворота, который ещё не называется переворотом, но по сути им является. Схема была простой, как арифметика: умирает сильный монарх, наследник молод и растерян, ближайшие родственники, опираясь на военную силу, учреждают над ним опеку, ограничивающую его власть. А дальше всё зависит от того, насколько далеко готовы зайти эти родственники. В одних случаях регентство заканчивается с достижением монархом совершеннолетия. В других, заканчивается, скажем так, более радикально. В истории России, которую Кирилл знал, ничего подобного в 1894 году не произошло, но там и Николай не демонстрировал того, что начал демонстрировать он. Там Николай был послушным, подавленным, предсказуемым. А здесь, в этом варианте реальности, наследник вдруг начал задавать неудобные вопросы, уклоняться от прямых обещаний, проявлять самостоятельность. И это, судя по всему, встревожило тех, кто рассчитывал на его слабость.
Кирилл подошёл к окну и несколько секунд смотрел на море, которое отсюда, с высоты ливадийского холма, казалось безмятежным и вечным, как сама природа. На самом деле его мозг в эти секунды работал с максимальной интенсивностью. Он просчитывал варианты. Вариант первый: ничего не предпринимать и ждать развития событий. Этот вариант вёл к тому, что группа Владимира Александровича продолжит консолидировать силы и к моменту смерти Александра III может оказаться достаточно сильной, чтобы навязать наследнику любые условия. Вариант второй: немедленно разоблачить заговор, вызвать дядю на объяснение, устроить скандал. Этот вариант был эффектен, но глуп: у него не было доказательств, кроме слов одной фрейлины, и любой прямой конфликт с великими князьями ослабил бы его позиции, а не укрепил. Вариант третий: действовать на опережение, но не прямо, а косвенно, создавая противовесы, которые сделают невозможным любой регентский сценарий. Этот вариант требовал ювелирной точности и нескольких дней форы, которых у него, возможно, не было.
— Елизавета Фёдоровна, — сказал он наконец, не оборачиваясь, — вы правильно сделали, что пришли ко мне. Я не забуду этой услуги. Но сейчас я попрошу вас ещё об одном. Вы должны немедленно вернуться к императрице и сделать вид, что ничего не произошло. Вы ничего не слышали, ничего не видели, ничего не знаете, вы просто выполняли ее поручение. И ещё: не говорите об этом никому. Даже ей. Даже матушке. Во-первых, потому что это может быть опасно для вас. Во-вторых, потому что я должен сам разобраться с этим. Понимаете? Надеюсь, что понимаете.
Он повернулся к ней. Фрейлина смотрела на него расширенными глазами, и в этих глазах читалась та особая смесь страха и решимости, которая бывает у людей, переступивших через свой страх и теперь готовых идти до конца, чтобы не случилось. Она медленно кивнула.