— Я понимаю, Ваше Высочество. Я сделаю, как вы сказали. Но позвольте мне одно слово. Там, в доме графа Воронцова, генерал Черевин упомянул, что завтра вечером они ждут какую-то важную депешу из Петербурга. От кого я не знаю. Но тон, которым это было сказано, не оставляет сомнений: они ждут подтверждения от кого-то, кто имеет вес в столице. Может быть, вам следует знать об этом.
Кирилл пересёк комнату, взял её за руку, жест, который в этой эпохе был невероятно интимным и который он сам едва ли осознавал, — и заглянул ей в глаза.
— Благодарю вас. А теперь идите. И помните: вы ничего не слышали. Ваша безопасность так же важна, как и моя. Мы ещё поговорим позже, когда минуют эти дни.
Она сделала реверанс, на этот раз не формальный, не придворный, а какой-то личный, порывистый, почти дочерний и бесшумно выскользнула за дверь. Кирилл остался один.
То, что он только что узнал, требовало немедленной корректировки плана. До этого момента он полагал, что у него есть время, пусть немного, но есть. Две недели до формального восшествия на престол, за которые можно осторожно, никого не пугая, начать выстраивать свою систему противовесов. Но теперь становилось ясно, что времени у него нет вовсе. Если завтра вечером заговорщики получат какую-то важную депешу из Петербурга, это может означать, что их план вступает в заключительную фазу. И тогда ждать больше нельзя. Нужно было действовать, не завтра, не через неделю, а прямо сейчас. Сегодня. В эту же минуту.
Он снова подошёл к кровати, вынул из-под подушки листок со своей схемой и быстро, уже совершенно осознанно, дописал несколько новых стрелок. «В. А.» — Владимир Александрович. «Ч.» — Черевин. «Неизвестное лицо в штатском — возможно, связной из министерства двора или кто-то из окружения Воронцова-Дашкова». «Депеша из Петербурга — завтра вечером». «Гвардия — обещание привилегий». Затем он провёл жирную линию вниз и написал одно слово: «УПРЕЖДЕНИЕ». Он знал, что это означало. Ему нужно было найти способ лишить заговор его главного козыря — неопределённости статуса наследника. Пока он не император, он уязвим. Как только он станет императором, любой регентский совет будет выглядеть как мятеж. Значит, ключом к решению проблемы была не борьба с заговорщиками, а ускорение процедуры перехода власти. Но как ускорить то, что зависит не от него, а от Бога и от состояния здоровья умирающего государя?
Ответ пришёл неожиданно, не как готовая мысль, а скорее как смутный образ, как ощущение правильного решения, которое ещё нужно было облечь в конкретную форму. Он вспомнил слова, сказанные отцом там, в душной, пропахшей лекарствами спальне: «Никому. Но есть люди, которые не предадут потому, что не умеют». И одним из тех, кого назвал умирающий император, был министр двора граф Воронцов-Дашков — человек, по словам Александра, честный, хотя и без фантазии. Именно Воронцов-Дашков, как министр двора, ведал всеми формальными процедурами, связанными с объявлением манифеста о восшествии на престол. Именно он должен был готовить текст этого манифеста. Именно он имел доступ к типографии и курьерской службе, которая связывала Ливадию с Петербургом. И если с ним поговорить прямо сейчас, до того, как заговорщики успеют перетянуть его на свою сторону или обойти его, то появлялся шанс подготовить всё так, чтобы в момент смерти государя никаких зазоров для регентства просто не возникло.
Кирилл решительно направился к двери. Он уже взялся за ручку, когда в коридоре послышались быстрые шаги, и дверь без стука, что было вопиющим нарушением этикета — распахнулась. На пороге стоял камердинер, лицо которого, ещё полчаса назад бесстрастное, теперь выражало неподдельную тревогу.
— Ваше Императорское Высочество, — выдохнул он, — Его Величеству совсем худо. Доктор Вельяминов просит вас немедленно прибыть. Говорят, что это может быть конец.
Кирилл похолодел. Это было то, чего он, при всей своей стратегической подготовке, не мог ни предсказать, ни отложить. Смерть приблизилась быстрее всех расчётов. И теперь всё — всё, что он планировал, всё, что он задумывал, должно было решиться в ближайшие часы, а возможно, и минуты. Но вместе с холодом в груди возникло и другое чувство, то самое, которое он испытывал в самые критические моменты своих кризисных командировок, когда всё идёт не по плану, но именно в этом хаосе открываются возможности, невидимые при спокойном течении дел. Кризис это не только опасность. Кризис это ещё и момент, когда сопротивляемость системы падает и можно провести решения, на которые в обычное время ушли бы месяцы.