Эта мысль особенно болезненно отозвалась в нём сегодня, потому что днём он закончил разбор очередного кейса, на сей раз это был крупный машиностроительный завод, который медленно, но верно шёл ко дну исключительно из-за того, что собственники в течение десяти лет игнорировали модернизацию, полагая, что советский запас прочности вечен. И вот теперь они пришли к нему, требуя чуда. А чуда не было, был лишь долгий, нудный, кропотливый план реструктуризации, в котором каждое действие просчитано на три хода вперёд. Ирония заключалась в том, что если бы они пришли к нему на пять лет раньше, то всё можно было бы исправить малой кровью. Но люди предпочитают тянуть до последнего, до той самой точки, когда спасти уже почти ничего нельзя. Так же, подумал он с внезапной, не свойственной ему горечью, как в истории с его любимой Российской империей, государством, которое он изучал не по школьным учебникам, а по толстенным томам первоисточников, мемуарам, стенографическим отчётам и сухим экономическим сводкам, где было много цифр и данных.
Кирилл был из той редкой породы людей, кто в свободное от работы время читал не развлекательный фаст-фуд, а, например, «Дневники императора Николая II», которое он случайно приобрёл лет десять назад в букинистическом магазинчике на улице Крылова, куда забрёл в надежде укрыться от внезапного ливня. Тогда старая, пахнущая пылью и типографской краской книга, завёрнутая в обёрточную бумагу, в прямом смысле упала на него с верхней полки, когда он потянулся за каким-то техническим справочником. Суеверным Кирилл не был, но это падение произвело на него впечатление. Он купил книгу, сам не зная зачем, и только дома, открыв её поздним вечером, начал погружаться в чудовищную по своей трагической силе хронику личной и государственной катастрофы. С тех пор он, наверное, перечитал эти дневники раз пять, не меньше, и каждый раз, добираясь до последних записей, сделанных в Тобольске, испытывал нечто похожее на физическую боль. Ему, стратегу до мозга костей, было мучительно читать, как молодой, неглупый в сущности человек — да, ограниченный воспитанием, да, попавший в тиски вековых предрассудков, но не злой и не жестокий — шаг за шагом совершает ошибки, которые не совершил бы и выпускник его же бизнес-курса. Цепочка управленческих решений, каждое из которых было продиктовано сиюминутным желанием сохранить стабильность, в итоге привела к величайшей геополитической катастрофе, гибели династии и океану крови. И самое страшное, Кирилл отчётливо, до скрежета в зубах понимал, что практически каждую из этих ошибок можно было предотвратить, окажись на месте цесаревича человек с системным мышлением — не обязательно гений, просто человек, умеющий просчитывать последствия на десять, двадцать, пятьдесят лет вперёд.
Он закрыл глаза и представил на мгновение, что было бы, если бы кто-то, вооружённый современным знанием экономических циклов, логистики, теорий мотивации и элементарного стратегического планирования, оказался в том времени. Времени, когда всё ещё только начиналось, когда империя, несмотря на все свои внутренние язвы, всё ещё обладала колоссальными ресурсами, территориями, людьми и, главное, энергией молодого капитализма, который не был ещё искалечен ни мировой войной, ни красным террором. Он представлял, как просто, не изобретая ничего сверхъестественного, можно было бы провести земельную реформу, увязав её с развитием железнодорожной сети так, чтобы аграрное перенаселение центральной России схлынуло не в бесплодные эсеровские мечты, а на просторы Сибири и Дальнего Востока, обеспеченные транспортом и кредитом. Как можно было бы достроить те самые порты, о которых годами говорили в министерствах, но так и не сдвинулись с мёртвой точки. Как можно было бы, пользуясь закрытостью системы, точечно внедрять военные технологии — не всю авиацию или танковые войска сразу, а сначала, скажем, отличную полевую артиллерию и средства связи, которые свели бы на нет превосходство будущего противника в скорости передачи данных. В конце концов, как можно было бы просто не вводить те безумные винные монополии, которые в одночасье взорвали бюджет и не решили ни одной социальной проблемы. Он перебирал эти варианты, как ребёнок перебирает стеклянные шарики, и от ощущения полной, абсолютной реальности этих сценариев становилось тяжело на душе.
Мысли эти были настолько интенсивны, что Кирилл не заметил, как за окном полностью стемнело, а городские огни превратились в подёрнутую дымкой звёздную туманность. Он допил виски, чувствуя, как приятное, чуть обжигающее тепло разливается по телу, и бросил рассеянный взгляд на книгу, лежащую на прикроватной тумбочке. Это был как раз тот самый том — «Дневники Николая II. 1890–1896 гг.». Он открыл его сегодня утром на закладке, на записи, датированной октябрём 1894 года, когда император Александр III уже умирал в Ливадии, а наследник, двадцатишестилетний молодой человек, почти мальчик по нынешним меркам, пребывал в состоянии внутренней катастрофы, почти паники, потому что совершенно не готовился к роли самодержца. «Господи, помоги мне, я не знаю, что делать», — примерно такой рефрен сквозил в каждой строчке того времени. Кирилл задержался взглядом на этой странице, на выцветшем, чуть корявом почерке августейшего автора, и вдруг, с неожиданной отчётливостью, которую обычно даёт только сильное переутомление или эмоциональное потрясение, подумал: «Я бы знал. Я бы точно знал, что делать». И в ту же секунду, словно в ответ на эту мысль, в висках что-то глухо зазвенело — короткий, мгновенный импульс, похожий на удар тока. Кирилл тряхнул головой, списав всё на усталость и пары алкоголя, отложил книгу и, не раздеваясь, рухнул на постель, проваливаясь в вязкую, липкую темноту без сновидений.