Прошла минута, может быть, две. Священник продолжал читать молитву, голос его то взлетал до шёпота, то падал почти до неслышного бормотания. А потом произошло то, что Кирилл, при всей своей подготовленности, не мог предсказать.
Император открыл глаза.
Это не было тем мутным, бессознательным взглядом, который бывает у умирающих в последние минуты. Это был взгляд человека, который из последних сил, собрав всю волю, какая ещё теплилась в разрушающемся теле, вернулся из темноты, чтобы сказать что-то важное. Глаза его, те самые знаменитые светлые глаза Александра III, медленно обвели комнату, на мгновение задержались на фигуре коленопреклонённого наследника, затем на стоящих у двери Воронцове-Дашкове и великом князе, словно оценивая состав присутствующих, и, наконец, остановились снова на сыне. Губы его зашевелились.
Кирилл подался вперёд, почти касаясь ухом сухих, потрескавшихся губ умирающего. За спиной он услышал, как Воронцов-Дашков сделал несколько шагов ближе, движимый, вероятно, тем же инстинктом, что заставляет свидетелей приближаться, когда звучат последние слова. Владимир Александрович тоже шагнул вперёд и в этом движении Кирилл уловил смесь тревоги и жадного любопытства.
— Ники, — прошептал государь, и на этот раз голос его, хотя и слабый, как дуновение сквозняка, был на удивление отчётлив. — Ты здесь. И другие здесь. Хорошо. — Он сделал паузу, переводя дыхание, которое теперь давалось ему с видимым, мучительным усилием. — Я умираю. Это Божья воля. Я передаю тебе, сын мой, державу Российскую в том виде, в каком получил её от отца моего и деда. Люби Россию. Люби веру православную. Помни, что не для себя ты живёшь, а для неё. И пусть все, кто здесь находится, слышат мои последние слова. Я передаю власть тебе. Всю власть. Без изъятий. Без условий. Слышите? Без условий.
Последние два слова он произнёс с тем самым нажимом, с той неожиданной, вспыхнувшей в умирающем теле силой, которая заставила вздрогнуть даже невозмутимого Воронцова-Дашкова. А Кирилл, услышав эти слова, в долю секунды понял, что только что произошло. Умирающий император, то ли движимый предсмертной прозорливостью, то ли каким-то последним отцовским инстинктом, только что перечеркнул все планы заговорщиков одной фразой. «Без изъятий. Без условий». Эти слова, произнесённые в присутствии министра двора и ближайшего родственника, старшего великого князя, были не просто напутствием. Это был юридический акт. Это была устная, но при свидетелях подтверждённая передача абсолютной, неограниченной власти законному наследнику. И оспорить эту передачу теперь мог бы только тот, кто решился бы на прямое вооружённое восстание против воли покойного государя, а не на тихий, элегантный дворцовый переворот.
Владимир Александрович побледнел. Это было заметно даже в неверном, колеблющемся свете лампады. Его пальцы, сжимавшие край эполета, побелели. Он открыл было рот, словно собираясь что-то сказать, но осёкся, вероятно, осознав, что любое слово, произнесённое им сейчас, может быть истолковано как попытка оспорить волю умирающего. Воронцов-Дашков, напротив, выпрямился, и лицо его приобрело то самое выражение торжественной готовности, которое бывает у людей, понимающих, что они присутствуют при историческом событии.
Александр III, произнеся эти последние слова, закрыл глаза, и дыхание его стало ещё более редким, ещё более прерывистым. Священник, ни на секунду не прерывавший чтения молитвы, повысил голос, он читал теперь те самые слова, которые читаются в самый последний момент, когда душа уже готова отделиться от тела. Кирилл продолжал стоять на коленях, и где-то глубоко внутри, в том слое сознания, который ещё не до конца сросся с телом Николая Александровича, он ощутил странное, почти невыносимое чувство. Это не было горе. Это было что-то другое — смесь благодарности к этому умирающему человеку, который в последнюю минуту своей жизни нашёл в себе силы помочь наследнику, и острого, пронзительного осознания того, что теперь всё, абсолютно всё зависит только от него. От его решений. От его воли. От его способности сделать то, что он обещал самому себе там, в новосибирской высотке, когда стоял у окна с бокалом виски и размышлял о несбывшихся возможностях русской истории. Теперь эти возможности больше не были несбывшимися. Теперь они лежали перед ним, как только что отлитая, ещё горячая стальная болванка, ожидающая, чтобы из неё выковали либо оружие, либо плуг.