Строчки ложились на бумагу ровно, без помарок. Он писал о транспорте и промышленности, о финансах и образовании, о военной реформе и о реформе государственного управления. Ничего фантастического, ничего такого, что не могло бы быть реализовано при имеющихся ресурсах. Просто системный, выверенный, просчитанный на годы вперёд план, тот самый, который он столько раз продумывал в своей голове, стоя у окна с видом на ночной Новосибирск. И, глядя на этот исписанный лист, он испытывал странное, почти забытое чувство — чувство человека, который знает, что его работа начинается не завтра, а уже сейчас. Что первый день его царствования подходит к концу, и он, этот день, прожит не зря.
За всей этой суетой, за траурными церемониями, за неизбежной борьбой с теми, кто ещё не смирился с новой властью, его ждал тот самый разговор, ради которого он всё это затеял. Разговор с человеком, который должен был стать его правой рукой. Первый настоящий разговор о будущем.
Он сложил исписанные листы в папку, запер её в ящик стола и, прежде чем лечь, ещё раз подошёл к окну. Море внизу дышало ровно, спокойно, и в темноте не было видно ни огней, ни кораблей, только далёкий, едва слышный шум прибоя напоминал о том, что жизнь продолжается. Он стоял так несколько минут, а потом, усмехнувшись своим мыслям, произнёс вполголоса, для самого себя, для того единственного слушателя, который мог оценить эту фразу по достоинству:
— Ну что, Витте. Посмотрим, сумеешь ли ты стать моим замом, а не просто министром.
И с этими словами отправился спать, чтобы проснуться на второй день новой эпохи, которая ещё даже не успела осознать себя таковой.
Глава 7
Тот, кто строит
Сергей Юльевич Витте прибыл в Ливадию на четвёртый день после кончины Александра III, и прибытие его было обставлено той особой, почти незаметной для постороннего глаза торжественностью, какую новый государь счёл необходимым придать этому событию. Витте был встречен не просто как министр, вызванный для доклада, а как человек, которого ждали, с экипажем, поданным к самому вокзалу в Севастополе, с сопровождением, с приготовленными покоями в одном из флигелей ливадийской усадьбы и с запиской от государя, в которой значилось, что аудиенция назначена на следующее утро, в девять часов, и что Его Величество просит Сергея Юльевича не утомляться с дороги, но и не откладывать разговор далее назначенного времени. Витте, который за свою долгую и бурную карьеру привык к самым разным формам августейшего внимания: от демонстративного одобрения до глухого, тянущегося месяцами равнодушия, оценил и тон, и содержание этой записки с проницательностью старого царедворца. Он понял, что его вызвали не для проформы и не для того, чтобы выслушать очередной доклад о состоянии финансов. Его вызвали для чего-то гораздо более серьёзного.
Он провёл ночь в приготовленных для него комнатах, и никто из придворных, за исключением камердинера, принёсшего ужин, его не беспокоил. Это тоже было частью обдуманного плана: Кирилл, памятуя о том, как сам он в первые часы своего пребывания здесь страдал от отсутствия информации и от назойливого внимания родственников, решил дать Витте время осмотреться, собраться с мыслями и, возможно, навести те неформальные справки о настроениях в Ливадии, которые любой умный министр неизбежно наводит, оказавшись в новом для себя окружении. К утру Витте, надо полагать, уже знал от прислуги или от кого-то из чинов сопровождения, что новый государь не чета прежнему в смысле манеры управлять, что он говорит мало, слушает внимательно, не советуется с великими князьями и, судя по всему, не намерен делить власть ни с кем. Эти сведения, несомненно, настроили министра на тот самый лад, который требовался Кириллу для предстоящего разговора.
Они встретились не в парадном кабинете, а в той самой комнате с окнами на море, где Кирилл проводил большую часть времени. Стол был завален бумагами, картами и чертежами, среди которых глаз Витте, привыкший к цифрам и документам, мгновенно выхватил несколько листов, исписанных убористым, ещё не вполне устоявшимся почерком нового императора. Подали чай: крепкий, чёрный, без сахара, тот самый, который Кирилл предпочитал всем прочим напиткам. Сели друг напротив друга, и в этой первой, ещё не заполненной словами паузе оба, вероятно, оценивали друг друга заново.
Витте выглядел так, как и полагалось выглядеть человеку, который уже в сорок с небольшим лет стал министром финансов крупнейшей империи мира. Высокий, грузный, но не рыхлый, с крупными чертами лица, с тяжёлым подбородком и умными, цепкими глазами, он производил впечатление человека, который привык работать много и жёстко, не прощая ни себе, ни другим ни лени, ни глупости. От него исходила та особая энергия, которую Кирилл за свою жизнь научился распознавать безошибочно, энергия управленца-практика, строителя, человека, которому доставляет удовольствие сам процесс превращения хаоса в порядок. Именно такой человек и был нужен ему сейчас, не придворный льстец, не идеолог, не догматик, а строитель, способный понять замысел в целом и разложить его на конкретные, исполнимые поручения.