— Ваше Величество, если вы действительно намерены ехать, то маршрут должен быть продуман так же тщательно, как военная кампания. Вас будут встречать. Вам будут показывать. Вас будут пытаться обмануть, не все, но многие. Губернаторы те еще мастера показывать не то, что есть, а то, что хотят увидеть. Если вы дадите им время на подготовку, вы увидите не Россию, а театральную декорацию. Поэтому, если позволите совет, ехать надо быстро и не давая предупреждений. Или давая их в самый последний момент, когда уже невозможно подмести улицы и загнать нищих за заборы.
Кирилл усмехнулся, мысленно поставив Витте ещё один плюс за проницательность. Он сам думал о том же. Если уж он отправляется в эту поездку, то она должна быть не триумфальным туром, а рабочей инспекцией, максимально приближенной к реальности. Никаких торжественных встреч. Никаких хлеб-соль. Никаких загодя отремонтированных дорог и свежевыкрашенных фасадов. Он хотел увидеть страну такой, какой она была на самом деле, с её грязью, нищетой, но и с её силой, с её скрытыми резервами, с её людьми, которые из поколения в поколение пахали, строили, воевали и умирали, часто не зная даже имени того, кто сидит на троне. И ещё он хотел, чтобы эти люди увидели его. Не на портрете. Не на параде. А живого, настоящего, идущего по их улицам, заходящего в их цеха, задающего им прямые вопросы и слушающего прямые ответы. Это был риск. Но риск совершенно необходимый, потому что власть, которая прячется за стенами дворцов, рано или поздно перестаёт быть властью.
Маршрут составили быстро, в два дня, с картами, с расписаниями, с консультациями военных и железнодорожных инженеров. Решили так: сначала на север, через центральные губернии, туда, где Россия была наиболее густонаселённой и где промышленность уже начала прорастать сквозь толщу аграрного уклада, как первая трава прорастает сквозь старый асфальт. Затем на восток, к Волге, к тем городам, которые стояли на скрещении водных и сухопутных путей и которые могли стать или уже становились опорными точками для будущего рывка. И, наконец, поворот на Урал, туда, где Кирилл уже задумал построить ту самую военную академию и где, как он подозревал, лежали нетронутые пласты ресурсов, ждущие только того, чтобы к ним приложили руки и головы. Вся поездка должна была занять около месяца, срок, немыслимый для императорского выезда в мирное время, но Кирилл настоял на нём с тем же спокойным упорством, с каким прежде настаивал на сокращении сроков аудита на проблемных предприятиях.
Выехали из Ливадии ранним утром, когда солнце ещё только поднималось над морем и длинные тени кипарисов лежали на белых стенах дворца, словно прощаясь с его обитателями. Поезд, тот самый императорский состав из тёмно-синих, украшенных золочёными вензелями вагонов, ждал на станции Севастополя, и к нему уже было прицеплено несколько дополнительных вагонов для свиты, охраны и передвижного телеграфного отделения, без которого Кирилл не мыслил управления страной даже в дороге. Он поднялся в свой вагон, просторный, отделанный деревом и бархатом, но без той подавляющей роскоши, которую он ожидал увидеть, и, едва поезд тронулся, подошёл к окну. За стеклом поплыли крымские холмы, виноградники, белые домики татарских деревушек, и всё это было залито тем самым ослепительным, густым, как мёд, южным солнцем, которое он уже начинал любить, хотя сам себе в этом не признавался.
Но по мере того, как поезд удалялся от побережья и углублялся в материк, пейзаж менялся, сперва незаметно, потом всё более явственно. Исчезли кипарисы, уступив место дубам и берёзам. Воздух стал суше, прохладнее. Станции, которые поезд проезжал без остановок, становились всё проще, всё беднее, не белые каменные вокзалы юга, а деревянные, почерневшие от времени строения, возле которых сбивались в кучки местные жители, вышедшие поглазеть на царский состав. Кирилл смотрел на этих людей: баб в платках, мужиков в картузах, чумазых ребятишек, и думал о том, что каждый из них является частью той самой системы, которую он взялся перестраивать. И что перестраивать её нужно так, чтобы эти люди, стоящие сейчас вдоль железнодорожного полотна, через десять, через двадцать лет жили лучше, чем сегодня. Не потому, что он был добрым барином, а потому, что это было единственным способом сделать страну по-настоящему сильной.