Он спрашивал о том, сколько хлеба проходит через самарские пристани за навигацию, каков размер пошлин, кто владеет баржами, как часто случаются аварии и где починяют суда. Он хотел знать, куда идёт зерно: на Петербург ли, на Ригу, на юг к Одессе, и почему, при таких объёмах перевозок, крестьяне в глубинных уездах всё равно живут впроголодь. Ответы, которые он получал, не были для него неожиданностью, он слишком хорошо знал экономическую географию империи, чтобы удивляться контрасту между волжским хлебным изобилием и деревенской нищетой, но слушать эти ответы из первых уст, от людей, которые каждый день видели и трогали руками то, о чём он читал в отчётах, было совсем иначе. Это придавало его планам объём. Это населяло его схемы живыми людьми, а не только цифрами в статистических таблицах. И это лишний раз подтверждало то, что он и так знал: без коренной перестройки транспортной системы, без того, чтобы крестьянин мог довезти свой хлеб до станции, не разорившись на перевозке, — никакая индустриализация не дойдёт до глубинки, и Россия так и останется телом, у которого есть здоровое сердце, но нет капилляров.
Из Самары поезд двинулся дальше, пересекая необъятные заволжские степи, которые в это время года выглядели особенно пустынно и сурово. Деревни попадались всё реже, станции становились всё меньше, и теперь поезд останавливался не ради инспекций, а исключительно по технической необходимости: заправиться водой, сменить паровоз, дать отдых бригаде. И в эти часы вынужденного безделья Кирилл, вместо того чтобы отдыхать, работал ещё более интенсивно. Он доставал из ящика стола те самые листы, которые исписал ещё в Ливадии, и дополнял их новыми заметками, уже не на французском, а на русском, он быстро переучился писать кириллицей, и почерк его, хоть и оставался непривычно твёрдым и размашистым, уже вполне походил на почерк человека, родившегося в этом веке. Он набрасывал схемы будущего Транссиба с учётом того, что видел в пути: расположение угольных месторождений, точки пересечения с водными путями, участки, где дорогу следовало бы проложить севернее, дальше от границы, в менее уязвимых местах. Он прикидывал, где можно будет разместить новые заводы по производству рельсов, чтобы не везти их через всю страну с уже перегруженных уральских предприятий, а выплавлять прямо на месте, используя местные руды. Он намечал контуры будущей военной академии, не просто учебного заведения, а целого научно-промышленного кластера, который, расположенный в глубине Урала, станет кузницей артиллерийских кадров, инженеров-оружейников и штабных стратегов нового типа.
Именно Урал был его главной целью в этой поездке и не столько из-за заводов, которые он собирался осмотреть, сколько из-за того, что здесь, среди суровых, покрытых хвойным лесом гор, он рассчитывал найти тех самых людей, о которых говорил Витте: не столичных карьеристов, а людей дела, умеющих строить, плавить металл и прокладывать дороги там, где их никогда не было. Он знал из истории, что уральские горные инженеры это особая порода, сложившаяся за два столетия горнозаводской цивилизации, воспитанная на строгих традициях демидовских и строгановских заводов, привыкшая к тяжёлой работе и скупости на слова. И он надеялся, что именно здесь он найдёт тех, кто станет костяком его будущей команды, не только в военном строительстве, но и во всей промышленной реформе.
Уфа встретила его первым снегом: мелким, сухим, покалывающим лицо тысячами крошечных ледяных иголок. Город был меньше Самары, но имел стратегическое значение как ворота к южному Уралу и как центр обширного земледельческого и горнопромышленного района. Но Кирилл не стал задерживаться в губернском центре. Он приказал подать экипажи и отправился вверх по течению Белой, туда, где в нескольких десятках вёрст от города, на фоне тёмных, заросших пихтой гор, высились корпуса старых железоделательных заводов, заложенных ещё в прошлом веке и с тех пор почти не перестраивавшихся. Ему нужно было увидеть их собственными глазами, не для того, чтобы наказать хозяев за отсталость, а для того, чтобы понять, с чего начинать.