Он медленно, очень медленно сел на кровати, свесив ноги, и только тут заметил, что на нём не привычная пижама, а длинная ночная рубашка из тонкого батиста, с кружевным воротом. Усилием воли он подавил нервный смешок, подкативший к горлу: Кирилл Воронов, прагматик до мозга костей, никогда в жизни не носивший ничего, кроме функциональной одежды, сейчас сидит в ночной сорочке с вензелями, словно актёр провинциального театра. Но где-то в глубине души, там, где ещё несколько часов назад жила грусть от понимания исторической обречённости великой страны, начало разгораться новое, удивительное чувство. Это не было ликование или гордыня — до этого было слишком далеко. Это было чувство предельной, абсолютной ясности. Как будто огромный, невероятно сложный пазл, который он перебирал годами, вдруг сложился сам собой, и он увидел картину целиком. Все его знания — экономические модели, логистические расчёты, управленческие алгоритмы, системный анализ, всё, что он копил, как скупец копит золото, в этом времени и в этом теле приобретало колоссальную, почти пугающую значимость. Он больше не был консультантом, который приходит, делает прогноз и уходит, оставляя решение на усмотрение клиента. Теперь клиентом был он сам. И на кону стояло не банкротство завода. На кону стояла история целого континента.
Где-то за стеной послышались тяжёлые, шаркающие шаги и чей-то приглушённый голос, полный той особой, напряжённой заботы, которая бывает только у людей, окружающих умирающего властителя. Кирилл, нет — теперь уже тот, кого все вокруг принимали за Николая Александровича Романова, поднялся на ноги и, чуть пошатываясь, подошёл к окну. Внизу, под ослепительно синим крымским небом, расстилался парк, спускающийся к самому синему, спокойному, почти игрушечному морю. Никогда в жизни он не видел такой красоты, такой щемящей, неприлично роскошной декорации, которая должна была бы обрамлять счастье, а обрамляла смерть и начало величайшего испытания. Он опёрся рукой о подоконник, ощутил под пальцами нагретый солнцем шершавый камень, и в этот момент к нему пришло ещё одно понимание, простое, как инженерная формула, и страшное, как приговор.
Он не знал, как именно работает механизм, перенёсший его сознание сюда. Он не знал, сможет ли он вернуться обратно или навсегда останется пленником этого тела, этого времени, этой судьбы. Но он знал, что выбора нет. Потому что если выбор всё же есть, то он заключается не в том, чтобы искать пути отступления, а в том, чтобы начать действовать. Две недели до оглашения манифеста, до той самой минуты, когда он станет императором. Две недели, чтобы, ничего не меняя внешне, заложить фундамент будущего. И первый камень в этот фундамент он заложит сегодня, когда к нему явится тот, кто обязан явиться по долгу службы: лейб-медик или кто-то из ближней свиты с докладом о состоянии здоровья государя. С этого разговора, с первого правильно заданного вопроса, с первой точечной фразы, которая качнёт маятник в нужную сторону, и начнётся та цепь событий, которая через двадцать, тридцать, пятьдесят лет превратит Российскую империю не в обанкротившегося гиганта, годного только на слом, а в ту здоровую, мощную, динамично развивающуюся систему, которую он столько раз выстраивал в своих мыслях, стоя у окна в новосибирской высотке.