Кирилл понимал, что ломать эту систему целиком и сразу это самоубийство. Аппарат всё равно возьмёт реванш, найдутся тысячи способов не исполнить указ, исполнить его с точностью до наоборот, потопить реформу в бумагах. Поэтому он решил действовать иначе. Он начал создавать параллельные структуры. Не ликвидировать старые министерства, а создавать при них или при себе небольшие, мобильные группы из преданных делу людей, которым поручались самые важные задачи. Витте со своей командой экономистов и инженеров был первой такой группой. Макаров с его ревизией флота становился второй. Затем должны были появиться и другие: военные, промышленники, педагоги, аграрники, каждый со своей сферой ответственности и с прямым выходом на императора, минуя министерские канцелярии.
Этот подход, разумеется, вызывал глухое раздражение у старой бюрократии. В кулуарах Государственного совета, в приёмных министров, в офицерских собраниях гвардейских полков всё громче раздавались голоса, что молодой государь подрывает устои, что он окружает себя выскочками, что он правит, как директор завода, а не как помазанник Божий. Кирилл эти слухи знал и Стрепетов исправно докладывал ему о настроениях в столице, но не придавал им значения. Пусть ворчат. Лишь бы работали. А кто не сможет работать, тому найдётся место на обочине, почётное и тихое. Или не почётное. Тут уж как человек сам решит.
Он помнил одну из фраз, которую часто повторял в своей прошлой жизни, когда ему приходилось проводить жёсткие кадровые чистки на предприятиях: «Незаменимых у нас нет, кроме тех, кто действительно умеет работать». И сейчас эта фраза обретала новый, государственный масштаб. Империи, чтобы выстоять в надвигающемся столетии, нужны были незаменимые: инженеры, стратеги, организаторы. А те, кто только и умеет, что кланяться да интриговать, те были заменимыми. И он постепенно, шаг за шагом, начинал их заменять.
Из дел первостепенной важности выбивался ещё один вопрос, а именно аграрный. Кирилл не был специалистом в сельском хозяйстве, но он знал достаточно, чтобы понимать: без решения крестьянского вопроса все его заводы, железные дороги и академии повиснут в воздухе. Крестьянство составляло подавляющее большинство населения империи. Оно кормило армию, давало рекрутов, платило налоги, которыми финансировалась индустриализация. И оно же, это крестьянство, было задавлено общиной, малоземельем, выкупными платежами и той архаичной системой землепользования, которая не давала развиваться ни аграрному капитализму, ни простому крестьянскому достатку. Переломить это можно было только одним способом, постепенным снятием оков с крестьянского хозяйства, переселением малоземельных в Сибирь и на Дальний Восток, созданием дешёвого кредита, агрономической помощью, то есть всем тем, что в известной ему истории пытался делать Столыпин, но слишком поздно и с недостаточной поддержкой наверху.
Кирилл решил, что Столыпинская реформа начнётся не через десять лет, а сейчас. Не под дулом революции, а в условиях стабильности, пока ещё не поздно. Он поручил Витте создать комиссию по аграрному вопросу с привлечением земских деятелей, экономистов и представителей самого крестьянства, насколько это было возможно. И, обдумывая это поручение, он впервые за долгое время почувствовал нечто похожее на оптимизм. Не лёгкий, беспочвенный оптимизм мечтателя, а твёрдую, подкреплённую расчётами уверенность человека, который видит путь и знает, как по нему идти.
Дни его проходили теперь в Аничковом дворце по одному и тому же, им самим установленному распорядку. Подъём в шесть утра. Час на просмотр ночных депеш. В семь лёгкий завтрак, во время которого он нередко принимал первых посетителей из числа тех, кому не требовалась долгая аудиенция. С восьми до полудня работа с документами, доклады министров, разбор почты. После полудня выезды, которые он старался совершать как можно чаще, потому что не доверял бумагам. Затем, до вечера снова кабинет. Вечером работа с Витте или с кем-то ещё из ближнего круга. И так день за днём, без выходных, без балов, без охоты и без прочих развлечений, которые составляли привычный досуг его предшественников. Он знал, что придворные считали его сухарем, чуть ли не монахом. Он знал, что его мать, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, с тревогой говорила близким, что «Ники совсем не бережёт себя». Но он не обращал на это внимания. Беречь себя он будет потом. Сейчас нужно было строить.