И где-то в глубине всей этой кипучей деятельности, среди карт, графиков, телеграфных лент и докладных записок, у него начало вызревать новое понимание происходящего. Понимание того, что он, Кирилл Воронов, бывший кризис-менеджер из Новосибирска, больше не является чужеродным телом в этом организме. Он больше не чувствовал себя самозванцем, притворяющимся императором. Он становился императором на самом деле, не по титулу, а по сути, по тому, как он мыслил, как принимал решения, как смотрел на людей и как люди смотрели на него. Тело Николая Александровича Романова, которое ещё недавно казалось ему чужим костюмом, теперь было его телом. Лицо в зеркале больше не удивляло. Почерк, интонации, жесты, всё становилось естественным, как дыхание. И это слияние с ролью, эта постепенная, неотвратимая трансформация в того, кем он должен был стать, была одновременно и пугающей, и освобождающей. Пугающей потому что он терял самого себя прежнего. Освобождающей потому что теперь он мог действовать без оглядки на внутренний разлад, без того мучительного раздвоения, которое преследовало его в первые дни.
Однажды вечером, отпустив последнего секретаря и оставшись в кабинете один, он подошёл к большой карте Российской империи, висевшей на стене, и долго стоял перед ней, скрестив руки на груди. Карта была утыкана булавками и помечена карандашными значками, которые он наносил сам: здесь запланированный завод, здесь будущая линия железной дороги, здесь место для академии, здесь угольный бассейн, требующий разведки. Империя лежала перед ним, как гигантский, ещё не собранный конструктор, в котором каждая деталь должна встать на своё место, чтобы механизм заработал. И он, глядя на эту карту, вдруг с полной ясностью осознал, что впервые за много лет может быть, за всю свою жизнь находится именно там, где должен находиться. Что всё его прошлое: институт, работа, бессонные ночи над отчётами, бесконечные перелёты по стране было лишь подготовкой к этому. К этому кабинету. К этой карте. К этой империи.
Он взял карандаш и, чуть помедлив, прочертил тонкую линию от Петербурга до Владивостока. Линия получилась неровная, так как карандаш дрогнул на ухабе картографической проекции, но в этой неровности была своя правда, своя суровая, непарадная реальность. Дорога, которую ему предстояло построить, не будет прямой и гладкой. Но он её построит. И по ней пойдут поезда с людьми, с товарами, с пушками, с книгами, и эти поезда изменят всё.
Он положил карандаш и вернулся к столу. За окнами Аничкова дворца, засыпанный первым, ещё неглубоким ноябрьским снегом, спал Петербург, город, который он так и не успел полюбить, но который теперь был его столицей. В трубе камина завывал ветер, ровно, монотонно, почти по-сибирски. И этот звук был ему приятен. Он напоминал о доме. О том доме, которого у него теперь не было и который он должен был построить заново, уже не для себя, а для всех.
Глава 11
Казна
Витте явился в Аничков дворец в начале декабря, когда петербургская зима уже вступила в свои права: Невский засыпало мелкой ледяной крупой, с залива тянуло сырым, пронизывающим ветром, а окна дворцовых залов покрывались изнутри тонким, почти незаметным узором, который камердинеры каждое утро протирали фланелью. Он вошёл в кабинет государя с большой кожаной папкой под мышкой, той самой, в которой носил наиболее важные бумаги, и по его лицу, обычно довольно непроницаемому, Кирилл сразу понял, что разговор предстоит серьёзный. Они виделись почти ежедневно, но эта встреча была назначена особо, с пометкой «бюджет», и Витте, судя по тому, как долго он готовился, придавал ей не меньшее значение, чем сам император.
— Сергей Юльевич, — сказал Кирилл, поднимаясь из-за стола и жестом приглашая министра садиться, — я просил вас подготовить для меня полную картину доходов государственной казны. Не сводку, не справку, не выборку, а именно картину. Всё, что поступает в бюджет. Откуда. Сколько. В каких пропорциях. Я хочу понять не только цифры, но и то, что за ними стоит. Вы готовы?
Витте положил папку на край стола, но открывать не стал. Вместо этого он откинулся в кресле и сложил руки на животе, привычный жест человека, который привык докладывать устно, а к бумагам прибегать лишь тогда, когда нужно подтвердить сказанное цифрами.