— Почему? — спросил Кирилл, хотя уже знал ответ. Он задал этот вопрос, чтобы услышать его от самих генералов и понять, насколько они осознают проблему.
Обручев, стоявший до этого молча, сделал шаг вперёд и заговорил с той точностью, которая выдавала в нём офицера, привыкшего иметь дело с цифрами и графиками.
— Причин несколько, Ваше Величество. Первая это недостаток вооружения. Винтовка Мосина принята на вооружение, но перевооружение идёт медленно. В войсках до сих пор остаётся значительное количество устаревших берданок, особенно в резервных батальонах и ополчении. Запасы патронов недостаточны: мы рассчитываем, исходя из опыта прошлой войны с турками, но современный бой требует втрое, вчетверо больше боеприпасов. Артиллерия находится в аналогичном положении. Полевые орудия у нас в основном системы 1877 года, они уступают немецким и французским в скорострельности и дальности. Тяжёлая артиллерия для осады крепостей почти отсутствует. Пулемёты Максима сейчас закупили в Англии, 12 штук, посмотрим как они будут.
Кирилл слушал, и его лицо оставалось неподвижным, но внутри он уже пересчитывал эти цифры, сравнивая их с тем, что знал о германской армии того времени. Три с половиной миллиона мобилизованных выглядели внушительно, пока не сталкивались с реальностью: половина из них будет вооружена устаревшим оружием, артиллерия будет проигрывать контрбатарейную борьбу, а пулемётов, которые через пятнадцать лет устроят бойню на Сомме и под Верденом, у России кот наплакал.
— Продолжайте, — сказал он. — Что с крепостями?
Теперь заговорил Ванновский. Он подошёл к карте и повёл рукой вдоль западной границы от Балтийского моря до Карпат.
— Западный театр прикрыт линией крепостей, построенных в разное время. Это Ковно, Новогеоргиевск, Брест-Литовск, Ивангород, Осовец, а также Варшавский укреплённый район. Однако многие из этих укреплений устарели. Бетонные форты есть не везде, часть сооружений кирпичные, они не выдержат огня современной осадной артиллерии. Гарнизоны крепостей укомплектованы, но их вооружение это старые орудия, оставшиеся ещё с шестидесятых годов. Перевооружение крепостной артиллерии почти не велось последние два десятилетия. Кроме того, есть стратегическая проблема: часть наших передовых крепостей, особенно в Польше, расположена слишком близко к границе и может быть отрезана противником в первые же дни войны.
Кирилл подошёл к карте и всмотрелся в названия. Он помнил из истории, как в 1915 году крепость Новогеоргиевск пала за несколько дней, открыв немцам дорогу на восток. Как германские гаубицы крушили форты, построенные в расчёте на старую артиллерию. Как гарнизоны, лишённые поддержки, сдавались в плен тысячами. Всё это ещё не произошло, но уже было заложено в кирпиче и бетоне этих укреплений, в нехватке тяжёлых орудий, в отсутствии гибких мобилизационных планов.
— И последнее, — произнёс он, отворачиваясь от карты. — Обучение войск. Я хочу знать, чему учат солдата и офицера сейчас. Учат ли их воевать так, как будет воевать Европа, или всё ещё готовят к парадам и шагистике?
Обручев чуть заметно поморщился. Видимо, он ожидал, что этот вопрос тоже будет задан, и подготовился к нему заранее.
— Ваше Величество, должен признать, что подготовка войск оставляет желать лучшего. Строевая подготовка и церемониальный марш до сих пор занимают неоправданно много времени. Стрельбы проводятся, но с недостаточным расходом патронов, экономят боеприпасы. Полевые учения ведутся, но часто по шаблонам, заученным десятилетия назад. Офицерский корпус неоднороден: есть талантливые командиры, которые следят за военной литературой, ездят на стажировки за границу, но их меньшинство. Основная масса офицеров воспитывается в кадетских корпусах и юнкерских училищах, где по-прежнему главный упор делается на дисциплину, а не на инициативу. Солдат учат беспрекословно подчиняться, но не учат думать.
Кирилл слушал Обручева и чувствовал, как внутри него поднимается тяжёлая, почти физически ощутимая волна горечи. Это была горечь не от того, что генералы говорили неправду, напротив, они говорили правду, горькую и неудобную, и за это он был им благодарен. Горечь была от другого. От того, что всё это он уже знал. Знал не из докладов, не из сводок, не из министерских реляций. Он знал это из будущего, которое теперь, возможно, никогда не наступит, но которое продолжало жить в его памяти, как старая рана, затянувшаяся, но не исчезнувшая.