Ковалевский записывал так быстро, что карандаш его скрипел, как мышь под половицей. Витте, напротив, не писал ничего, он стоял, сложив руки на животе, и в его глазах читалось то самое выражение, которое Кирилл видел у него всякий раз, когда министр финансов понимал, что очередной план императора означает для него новые бессонные ночи, но одновременно и новые возможности.
— Ваше Величество, — произнёс Витте после паузы, — я должен предупредить, что на всё это потребуются годы. Построить заводы, наладить переработку, создать флот, завоевать рынки, это не делается быстро. Но если вы готовы дать мне эти годы, я обещаю, что через десять лет российская внешняя торговля будет выглядеть иначе, чем сегодня. Мы перестанем быть бедным родственником Европы.
Кирилл посмотрел ему прямо в глаза. Он знал, что Витте прав насчёт сроков. Но он знал и другое: десять лет это ровно столько, сколько оставалось до первой большой войны в той, другой истории. И если Россия не встанет на ноги к этому сроку, она может не встать уже никогда.
— Времени у нас ровно столько, сколько мы сами себе дадим, Сергей Юльевич, — сказал он медленно. — Действуйте. И помните: каждый рубль, который мы заработаем на внешней торговле, это рубль, который пойдёт не французским банкирам, а нашим заводам, нашим школам и нашей армии. А теперь ступайте. И пришлите мне ведомость по нефтяным доходам. Я хочу понять, сколько мы теряем на том, что продаём сырую нефть вместо керосина.
Когда они ушли, Кирилл ещё долго стоял у карты, переводя взгляд с одного континента на другой. Россия на этой карте занимала почти половину суши, но её товары, те немногие товары, которыми она торговала, текли узкими ручейками в сторону Европы, а весь остальной мир был для неё почти недоступен. Он представил себе, как эти ручейки превратятся в полноводные реки, как русские пароходы повезут керосин в Китай, станки в Персию, доски в Англию, а обратно повезут золото, технологии и те самые знания, которых империи так недоставало. Это видение было дерзким, почти утопическим, но он знал, что оно достижимо, если не сбавлять темпа и не ошибаться в людях. А люди у него были такие, как Витте, как Ковалевский, как те купцы и промышленники, которые уже вложили деньги в лесную фабрику и теперь присматривались к новым проектам.
Он отошёл от карты и вернулся к столу. Там, среди бумаг, лежала записка Столыпина о ходе землеустроительных работ в первых пяти губерниях. Кирилл прочитал её, затем перевернул страницу и на обороте, свободном от текста, принялся набрасывать схему будущего экспортного банка — учреждения, которое станет давать кредиты тем, кто выходит на внешние рынки, и страховать их от неудач. Название он придумал тут же: «Российский экспортный банк». И пусть пока это была всего лишь идея на обороте чужой записки, он знал, что через год или два она воплотится в реальность, как воплощалось почти всё, что он задумывал в этом кабинете.
За окнами Аничкова дворца шумел августовский ветер, и первые жёлтые листья уже кружились над Фонтанкой, предвещая скорую осень. Осень это время сбора урожая. И он надеялся, что урожай его трудов тоже когда-нибудь будет собран, пусть не сейчас, пусть через годы, но будет. А пока он работал.
Глава 20
Своими глазами
Выехали из Петербурга ранним сентябрьским утром, когда над Невой ещё стоял туман, а мостовые блестели от ночной измороси. Императорский поезд, тот самый, в тёмно-синей ливрее с золотыми вензелями, отошёл от перрона Николаевского вокзала без обычной помпы: без оркестра, без почётного караула, без толпы провожающих. Кирилл настоял на том, чтобы отъезд был обставлен как можно скромнее. Он не хотел, чтобы его поездка воспринималась как очередной парадный тур по губерниям. Это была инспекция: строгая, деловая, настолько приближенная к внезапной ревизии, насколько это вообще возможно для человека, чей выезд по определению не может остаться тайной.