— Помоги мне одеться, сказал он, впервые обращаясь к слуге напрямую, и сам удивился тому, как естественно прозвучал его голос. Я иду к отцу.
Камердинер, имени которого Кирилл не знал, поклонился и без малейшей заминки направился к гардеробу, извлёк оттуда свежий китель, брюки, сапоги, всё то, что полагалось носить цесаревичу в неофициальной дневной обстановке. И вот тут начались настоящие муки. Кирилл никогда в жизни не застёгивал пуговиц на мундире XIX века. Он не знал, куда прикалываются орденские знаки, как заправляются панталоны в сапоги, какой узел следует завязать на шейном платке. Каждое его движение было движением человека, впервые в жизни облачающегося в военную форму, и он спиной чувствовал внимательный взгляд камердинера, который, впрочем, молчал и ничего не выдавал, то ли по привычке, то ли из такта, то ли потому, что наследник сегодня имел право на любые странности. В конце концов, Кирилл просто встал и позволил себя одеть, как позволял бы ребёнку или больному, и это, кажется, было воспринято слугой как проявление того самого душевного надлома, которого все ожидали от цесаревича в эти скорбные дни. Внутренне же он кипел от досады. Одно дело теоретически представлять себе эпоху, и совсем другое столкнуться с ней на уровне пуговиц, пряжек и завязок. Мелочи, бесконечные бытовые мелочи, которые не описываются ни в одном учебнике истории, могли провалить его миссию быстрее, чем любая политическая интрига.
Одевшись наконец, он подошёл к зеркалу и впервые за всё время осознанно, внимательно, изучающе посмотрел на своё новое лицо. Из глубины зазеркалья на него глядел молодой человек с аккуратной, чуть рыжеватой бородкой, бледной кожей и теми самыми знаменитыми голубыми глазами, которые впоследствии будут описаны в десятках мемуаров как «глаза мученика». Но сейчас, в этом октябре 1894 года, это были ещё не глаза мученика. Это были глаза смертельно испуганного, загнанного обстоятельствами юноши, который пытается выглядеть спокойным, но внутри, судя по выражению лица, балансирует на грани отчаяния. И тут Кирилл вдруг с ясностью, которая бывает только в минуты крайнего напряжения, понял, что он, со своим управленческим опытом, со своим системным мышлением, со своим знанием будущего, является сейчас тем самым единственным шансом для этого испуганного человека в зеркале, да, для него, Николая Александровича Романова, которого он, по сути, вытеснил из собственного тела. Он не знал, куда делось оригинальное сознание цесаревича, умерло ли оно от потрясения, растворилось ли в глубинах подсознания, или просто наблюдает откуда-то изнутри за происходящим, но он осознал с абсолютной непреложностью, что теперь отвечает не только за будущее империи, но и за жизнь, которую он, пусть и невольно, украл. И единственный способ оправдать это невольное воровство, сделать так, чтобы новый Николай Второй стал не тем, кого запомнит история под прозвищем «Кровавый», а тем, кого назовут Освободителем, Реформатором или, может быть, Инженером на троне.
Он вышел из комнаты и направился вслед за камердинером по длинному, залитому солнцем коридору, окна которого выходили на парк, спускающийся к морю. Ливадийский дворец, ещё не перестроенный в тот белый итальянский палаццо, который будет возведён позже, представлял собой довольно скромную, хотя и обширную постройку в мавританском стиле, с резными деревянными балкончиками, лёгкими аркадами и множеством переходов, соединяющих разные части здания. В воздухе стоял тот ни с чем не сравнимый запах старого, хорошо обжитого дома, в котором, однако, уже поселилась тень близкой смерти: пахло лекарствами, воском натираемых паркетов, нагретой солнцем древесиной и ещё чем-то тонким, почти неуловимым, напоминающим ладан. По пути им несколько раз попадались придворные, какие-то военные в блестящих эполетах, дамы в траурных платьях, чиновники с папками, и каждый из них, завидев наследника, замирал, отвешивал поклон и провожал его долгим, оценивающим взглядом. Кирилл физически ощущал эти взгляды, как ощущают спиной сквозняк. Он шёл молча, стараясь держать спину прямо и сохранять то выражение лица, которое, как ему казалось, должно быть у человека, идущего на последнее свидание к умирающему отцу. Но внутри него работал, ни на секунду не отключаясь, тот самый аналитический аппарат, который когда-то позволял ему выводить из пике обречённые заводы. Он считывал каждую деталь: количество охраны у дверей, расположение комнат, громкость голосов, доносящихся из-за приоткрытых дверей, и раскладывал всё это в соответствующую ячейку сознания, чтобы потом, когда наступит время действовать, ошибок было на порядок меньше.