— Ваше Императорское Величество, мы люди простые, к речам не приучены. Но то, что мы здесь услышали, — это дело. Мы за зиму подготовим проекты перестройки домен. К весне представим. Если казна поможет с кредитом, нам грех жаловаться.
Кирилл кивнул и коротко ответил, что кредиты будут, и условия по ним самые льготные из возможных. Затем добавил, что через месяц ждёт от них не только проектов, но и конкретных предложений по поставкам металла для строительства военной академии. Тот, кто даст лучшую цену и лучшее качество, получит подряд. И пусть готовятся к честной конкуренции, без взяток, без кумовства, без закулисных договорённостей.
Совещание затянулось до вечера. Когда последние участники разошлись, а в окнах губернского правления зажглись первые огни, Кирилл остался вдвоём с Гуляевым и губернатором. Он выглядел усталым, сказывались недели почти непрерывного движения и работы, но в глазах его горел тот самый огонёк, который не могли погасить никакие усталости. Он попросил Гуляева показать ему на карте место, выбранное для военной академии, и они ещё около часа просидели над крупномасштабной картой Урала, обсуждая рельеф, грунты, водоснабжение и расстояние до ближайшей железной дороги.
Гуляев докладывал, что изыскательская партия, посланная летом, вернулась с обнадёживающими результатами. Место найдено: обширное плато в предгорьях, защищённое от ветров, с хорошей водой и возможностью подвести железнодорожную ветку от будущей станции Транссиба. Строительство можно начинать весной, как только сойдёт снег. Проект зданий и полигонов почти готов, и если император утвердит его до конца года, то к 1897-му первая очередь будет сдана.
Кирилл выслушал, что-то поправил в чертежах, в основном касательно расположения лабораторий относительно опытного завода, и, отложив карандаш, сказал:
— Хорошо, Александр Павлович. Я утвержу проект, как только вернусь в Петербург. А вы начинайте готовить строительную бригаду. Но помните: академия это не просто здание. Это будущее нашей армии. И строить её нужно так, чтобы через пятьдесят лет она всё ещё была лучшей в Европе. Не экономьте на материалах. Не экономьте на людях. И не экономьте на времени.
Гуляев, который за этот день уже получил от императора десятки указаний, на этот раз ничего не записывал. Он просто стоял и смотрел на карту, и в его глазах читалось то самое выражение, какое бывает у человека, получившего в свои руки дело всей жизни. Потом он тихо произнёс:
— Я всё сделаю, Ваше Величество. Не подведу.
На следующее утро поезд императора снова тронулся в путь. На перроне пермского вокзала, провожая его, стояли Гуляев, губернатор, несколько инженеров и рабочих, пришедших из завода. Кирилл, уже поднявшись в вагон, задержался в дверях и, глядя на этих людей, вдруг почувствовал то, что редко позволял себе чувствовать, не удовлетворение от сделанного, не холодный расчёт, а простую, почти человеческую теплоту. Эти люди работали. Эти люди верили ему. И эти люди, каждый на своём месте, строили ту самую новую Россию, которую он обещал построить в тот далёкий октябрьский день, стоя у окна ливадийского дворца.
Он махнул рукой и скрылся в вагоне. Поезд дал гудок. Впереди были Красноярск, где только начинали расчищать площадку под будущий третий станкостроительный завод, и долгий путь через Сибирь, который он намеревался использовать для работы над бумагами, пришедшими из Петербурга. Где-то там, за горизонтом, его ждали новые стройки, новые отчёты и новые решения. Но сейчас, в это ясное уральское утро, он позволил себе несколько минут покоя. За окнами проплывали горы, покрытые первым, ещё неглубоким снегом. Урал, седой и древний, смотрел на проносящийся поезд равнодушно, но Кириллу казалось, что он одобряет. Потому что то, что он затеял здесь, в этих горах, было достойно их. Достойно по размаху, по дерзости, по той самой упрямой, несокрушимой силе, которая когда-то подняла эти кряжи из глубин земли и теперь поднимала из глубин отсталости целую страну.
Глава 22
Сибирский центр
От Перми до Красноярска поезд шёл очень долго, и это были, пожалуй, самые созерцательные дни за всё время его царствования. Дорога пересекала Уральский хребет, взбираясь на перевалы, где паровоз, натужно пыхтя, тянул состав по серпантинам среди скал и вековых елей, а затем, миновав водораздел, начинала спускаться в бескрайнюю, необозримую Сибирь, ту самую Сибирь, о которой он столько думал и которую до сих пор знал больше по картам и отчётам, чем по личным впечатлениям. За окнами вагона проплывали пейзажи, от которых захватывало дух даже у человека, повидавшего в прошлой жизни и Алтай, и Саяны, и бесконечные просторы родной Новосибирской области: тёмно-зелёные, почти чёрные массивы тайги, пронизанные серебряными нитями рек; обширные, уходящие за горизонт болота, над которыми в холодном сентябрьском воздухе курился туман; крутые обрывы, с которых открывались виды на долины, полные тишины и покоя.