Глава 23
Итог первого года 1894–1895
В Петербург вернулись в середине октября, когда столица уже погрузилась в свою обычную осеннюю хандру: серое небо, мелкий дождь, ранние сумерки и пронизывающий ветер с залива. Аничков дворец встретил Кирилла знакомым запахом вощёного паркета и каминной золы, а на столе в кабинете громоздилась гора бумаг, скопившихся за время его отсутствия. Но прежде чем погрузиться в текущие дела, он позволил себе один вечер, который заранее отвёл для того, чтобы остановиться, оглянуться назад и подвести черту. Ровно год назад, в октябре 1894 года, он очнулся в Ливадии в чужом теле. Ровно год назад началось это невероятное, невозможное путешествие, изменившее и его самого, и, как он надеялся, всю Россию. Теперь, в октябре 1895 года, он хотел спокойно, без суеты, без министерских докладов, осмыслить сделанное.
Он отпустил секретарей, велел не беспокоить его до утра, заварил себе крепкого чая и сел за стол, на котором лежали две толстые тетради. В одну он записывал то, что считал успехами. В другую то, что не удалось или удалось не в полной мере. Он не собирался обманывать себя. Царь, который не умеет смотреть правде в глаза, перестаёт быть царём раньше, чем замечает это. И потому итог должен был быть честным.
Начал он с хорошего, и хорошего, к его собственному удивлению, набралось немало.
Первое и, возможно, самое важное: власть. Год назад он был никем, чужаком в чужом теле, окружённым людьми, которые готовили регентство и считали его мальчиком, не способным управлять империей. Сегодня он был самодержцем не только по титулу, но и по существу. Заговор великого князя Владимира Александровича рассыпался, не успев оформиться, и самый опасный из заговорщиков стал теперь исполнителем одного из самых деликатных его поручений. Придворная оппозиция, всё ещё ворчащая по углам, не смела поднять голову. Армия присягнула. Гвардия подчинялась. Министры, поначалу воспринимавшие его с насторожённостью, теперь работали в том темпе, который он задал, и, кажется, начинали входить во вкус. Власть его стала реальной, а не номинальной, и это было фундаментом, на котором держалось всё остальное.
Второе: финансы. Здесь Витте совершил почти чудо. Денежная реформа, введение золотого рубля, о которой старый министр мечтал годами, была запущена и шла полным ходом. Государственная винная монополия, введённая пока в нескольких губерниях, начала приносить в казну первые дополнительные миллионы. Подушная подать, этот архаичный тормоз на шее крестьянства, была признана подлежащей отмене, и уже готовился законопроект о постепенном переходе к подоходному налогу. Бюджет, ещё год назад трещавший по швам, приобрёл некое подобие порядка. Да, доходы пока не покрывали всех расходов, но дефицит сокращался, и появились первые признаки того, что через два-три года казна сможет вздохнуть свободнее.
Третье: промышленность. Лесная фабрика в Архангельске, его любимое детище, уже работала и давала продукцию, которая находила сбыт в Европе. Савва Морозов, ещё год назад относившийся к царским затеям с осторожным скепсисом, теперь стал, пожалуй, самым деятельным промышленником империи и явно присматривался к новым проектам. Станкостроительный завод в Перми, ещё не завершённый, уже выдал первые токарные станки собственного производства, пока ученические, но это было только начало. В Москве началось строительство второго станкостроительного завода, в Красноярске третьего, и пусть оба они находились пока в стадии закладки фундаментов, сам факт их существования менял промышленную карту страны. Задумана была и нефтепереработка, и кожевенные заводы, и льнообрабатывающие фабрики, целая сеть предприятий, которые должны были превратить Россию из сырьевого придатка Европы в самостоятельную промышленную державу.