Четвёртое: армия и флот. Здесь успехи были менее заметны глазу, но, пожалуй, не менее значимы. Аудит Тихоокеанского флота, проведённый Макаровым, выявил удручающую картину, но одновременно дал и план действий. Строительство Мурманской базы и верфи было признано стратегическим приоритетом, и Макаров уже вёл изыскательские работы на Кольском полуострове. Проектирование первой подводной лодки началось. Военная академия на Урале, призванная стать главной кузницей командных кадров нового типа, была спроектирована, и весной будущего года на уральском плато должны были начаться строительные работы. Тайные школы разведчиков и диверсантов, порученные великому князю Владимиру Александровичу, создавались в глубокой тайне, и первые слушатели уже приступили к занятиям. Разработка танка, пока на уровне опытных чертежей и первых опытов с двигателями, тоже была начата. Ни одна из этих инициатив ещё не дала практического результата, но все вместе они были семенами, брошенными в почву.
Пятое: сельское хозяйство. Столыпин, которого он вытащил из ковенского захолустья, работал с той же энергией, что и Витте. Первые указы о выходе крестьян из общины были подготовлены и введены в действие в нескольких губерниях. Крестьянский банк начал выдавать ссуды под залог земли, и первые смельчаки уже получали коней, плуги и семена на условиях, которые ещё вчера показались бы им сказкой. Переселенческое движение в Сибирь и на Дальний Восток, пока ещё скромное, набирало обороты. До настоящей аграрной революции было ещё далеко, но её механизм был запущен.
И, наконец, шестое: может быть, самое неуловимое, но самое важное. Изменился сам дух управления. Россия, ещё год назад жившая по инерции, начала просыпаться. Поезда ходили чаще, стройки разворачивались одна за другой, газеты, ещё недавно боявшиеся писать о чём-либо, кроме балов и назначений, теперь обсуждали проекты новых заводов, спорили о крестьянской реформе, печатали сводки о ходе строительства Транссиба. В обществе, даже в самых скептических его кругах, начинало складываться ощущение, что империя двинулась с места. Медленно, со скрипом, но двинулась.
Теперь он открыл вторую тетрадь — ту, где записывал неудачи.
Первое и самое мучительное: бюрократия. Чиновничий аппарат империи, с которым он боролся весь этот год, сопротивлялся с упорством, достойным лучшего применения. Указы исполнялись медленно, с проволочками, с бесконечными отписками. Те самые три станкостроительных завода, которые он задумал построить за год, оставались пока по большей части на бумаге, и главной причиной тому были не деньги и не отсутствие рабочих рук, а саботаж на уровне губернских канцелярий и министерских департаментов. Его параллельные структуры: Витте, Столыпин, Макаров работали хорошо, но они были островками эффективности в море рутины. Расширить эти островки, превратить их в материк вот задача, которую он пока не решил и которая требовала ещё многих лет работы.
Второе: крестьянский вопрос. Да, первые указы вышли. Да, первые хутора начали появляться в чернозёмных губерниях. Но крестьянская масса, веками жившая в общине, воспринимала перемены насторожённо, а часто и враждебно. Выйти из общины означало порвать с привычным укладом, с соседями, с круговой порукой, которая, при всех её недостатках, давала хоть какую-то защиту. Агитация против реформы, которую вели и недовольные помещики, и эсеровские пропагандисты, и просто сельские богатеи, боявшиеся потерять влияние, падала на благодатную почву. В нескольких уездах уже были отмечены волнения, пока небольшие, но Столыпин предупреждал, что дальше будет труднее. Кирилл знал это и готовился к долгой, тяжёлой борьбе.
Третье: внешняя политика. Здесь он вынужден был признать, что за год не достиг почти ничего. Отношения с Японией оставались напряжёнными. С Англией холодными. С Германией двойственными. Лобанов-Ростовский, старый и осторожный дипломат, вёл переговоры, но продвижения были минимальными. Европейские державы присматривались к новому русскому царю, ждали, споткнётся ли он, не решаясь пока ни на открытую вражду, ни на сближение. Кирилл понимал, что дипломатия требует времени, но время было как раз тем ресурсом, которого ему катастрофически не хватало.
Четвёртое: он сам. Он это записал в тетрадь без ложной скромности и без самобичевания, просто как факт. За этот год он спал в среднем по пять часов в сутки, почти не бывал на воздухе, не имел ни одного дня полноценного отдыха и довёл себя до того состояния, которое в его прошлой жизни назвали бы профессиональным выгоранием. Он знал, что долго так продолжаться не может. Человек это не машина, и даже самый выносливый управленец рано или поздно ломается, если не давать себе передышки. Но останавливаться он не мог. И эта дилемма как сохранить темп, не разрушив собственное здоровье, — оставалась неразрешённой.