У дверей в покои императора дежурили двое казаков в парадной форме: рослые, бородатые, с шашками наголо, замершие, словно статуи. При появлении наследника они синхронно отдали честь. Сопровождающий Кирилла камердинер тихо переговорил о чём-то с дежурным адъютантом, и тот, скользнув в комнату, почти сразу вернулся и доложил, что государь изволит бодрствовать и готов принять Его Высочество. Дверь отворилась. Изнутри пахнуло знакомым уже запахом: смесью камфары, спирта и того особого, душного аромата, который бывает только в комнате, где долго лежит тяжелобольной. Кирилл глубоко вдохнул и переступил порог.
Александр III лежал на высокой кровати, под балдахином, который, казалось, ещё больше подчёркивал колоссальные, неестественные размеры умирающего. Даже теперь, истощённый болезнью, с отекшим, пожелтевшим лицом и закрытыми набрякшими веками, он оставался тем самым человеком-глыбой, о котором ходили легенды. Его рука, лежавшая поверх одеяла, была огромна — широкая кость, крупные суставы, ногти, потемневшие от долгой болезни. Рядом с кроватью, на маленьком столике, горела лампада перед небольшим походным иконостасом, и мягкий, колеблющийся свет её падал на лицо императора, придавая ему сходство с измождённым ликом какого-то святого с древней фрески. В комнате, кроме больного, находились ещё двое: лейб-медик, которого Кирилл не знал, и молодая женщина в сестринской косынке, видимо, дежурная сиделка. Оба при появлении наследника бесшумно отошли в дальний угол, оставляя его наедине с отцом, но оставаясь в пределах досягаемости, чтобы в случае кризиса немедленно прийти на помощь. Кирилл приблизился к кровати.
Император, казалось, спал или был в забытьи. Его дыхание было тяжёлым, хриплым, неровным, тот самый тип дыхания, который врачи называют предсмертным и который обычно предвещает скорый конец. Но когда наследник приблизился, веки государя дрогнули, и сквозь узкую щёлку на него взглянули светлые, выцветшие, но всё ещё пронзительные глаза, в которых, несмотря ни на что, теплился остаток прежней воли. Александр III узнал сына. Губы его шевельнулись. Кирилл, наклонившись ниже, почти к самому изголовью, расслышал, наконец, первые слова, которые говорил ему в этой жизни умирающий император.
— Ники, — прошептал государь, и голос его был слаб, как шелест бумаги, но в нём слышалась неожиданная, контрастирующая с физической немощью властность, ты уже здесь. Хорошо. Слушай меня внимательно, Ники. У меня мало времени, и я не хочу тратить его на то, что ты и так знаешь. Ты был хорошим сыном. Теперь ты должен быть хорошим императором. А это другое. Совсем другое.
Он замолчал, тяжело переводя дыхание, и Кирилл, всё ещё стоя в наклоне, ощутил странный укол совести. Перед ним умирал человек, который, при всех своих ошибках и предрассудках, был искренне убеждён, что оставляет сыну сильную страну и надёжные скрепы власти. И теперь этот человек, сам того не ведая, говорил не с родным сыном, а с совершенно чужим, пришедшим из невообразимой дали существом, которое намерено перекроить всё то, что Александр III считал единственно верным и незыблемым. Но жалость, шевельнувшаяся в душе Кирилла, была краткой. Он пришёл сюда не для того, чтобы испытывать эмоции. Он пришёл сюда, чтобы получить последние вводные от уходящей эпохи.
— Я слушаю, папа, сказал он так тихо и так близко к уху умирающего, что посторонние, сидящие в углу, не могли его слышать. Скажи мне, что самое важное. Что я должен помнить всегда.
Государь шевельнул рукой, словно пытался поднять её, но не сумел, и тогда Кирилл, преодолев секундное замешательство, сам накрыл его огромную, горячую ладонь своей: молодой, чужой, не знавшей до этого дня ни физического труда, ни рукопожатий монарха, и неожиданно для себя сжал её. Александр III, кажется, оценил этот жест. Его пальцы чуть дрогнули в ответ.
— Помни, что Россия это не мастерская и не казарма, произнёс он медленно, и в голосе его зазвучало что-то похожее на горькую, запоздалую мудрость. Я правил так, как умел, но я слишком многое оставил недоделанным. Я верил в простоту. Может быть, зря. Ты умнее меня, Ники, хоть и слабее духом. Будь осторожен с советами. Слушай всех, но не верь никому до конца. И никогда, слышишь, никогда не отдавай власть. Всю. Сам. Держи в руках. Даже если устанешь. Даже если покажется, что другие знают лучше. Ты — император. И точка. И пожалуйста, дострой железную дорогу до конца.
Он снова задышал тяжело, с присвистом, и Кирилл понял, что разговор, скорее всего, заканчивается. Но прежде чем отойти, он позволил себе ещё один вопрос: последний, самый важный, тот, ради которого он, возможно, и пришёл сюда.