Свадебная процессия появилась перед закатом солнца. Невеста шла в сопровождении сватов, родителей и родственников. Сзади всех шли мальчики, торжественно несущие в лакированных шкатулках подарки для жениха.
Ясудзиро ие отрывал глаз от приближающейся невесты. Она была прекрасна даже в глубокой печали, вызванной мыслями о том, что навсегда покидает свою семью и отчий дом. От нее навсегда отошли в прошлое и не оконченный университет, и вся прежняя девичья жизнь. На голове Тиэко был белый головной убор, скрывающий воображаемые «рожки ревности». Несколько кимоно, надетых на невесту, выглядывали одно из-под другого. Из-за множества одежд невеста казалась немного полнее и солиднее, а высокие золотые гота делали девушку выше и взрослее. Наряд Тиэко завершал широкий, шитый золотом пояс оби, завязанный сзади огромным бантом, напоминающим по форме гигантскую бабочку. Хозяева и гости встретились с низкими поклонами, вежливо и долго желали друг другу всяких благ и долголетия.
Наконец, утомленные взаимной почтительностью, они вспомнили о женихе и представили ему невесту. Два года столичной жизни не прошли для Тиэко даром. Жениху бросилось в глаза ее умение держаться непринужденно, изящно. Она подошла к нему, поклонилась и, подняв свое слегка набеленное, все еще по-детски милое лицо, поглядела в упор черными, чуть-чуть раскосыми глазами, не скрывая любопытства.
Ясудзиро, плененный красотой своей невесты, улыбнулся и, склонившись в низком поклоне, произнес стандартную, отшлифованную веками фразу, которую говорили своим нареченным еще далекие предки:
— В первый раз я прикован к вашим благородным глазам!
И это было похоже на правду. Детские годы в счет не шли. Перед Ясудзиро стояла совершенно иная девушка. Ему все нравилось в ней: и певучий голос, и легкая, почти воздушная, походка, и овальные черты типично японского лица.
Церемония представления невесты жениху закончилась, и праздничный кортеж направился к синтоистскому храму, проваливаясь в мелкий щебень, насыпанный на дороге.[17] Наступили «счастливые осенние дни», и у синтоистского храма было оживленно. Остановившись у тория,[18] все дружно похлопали в ладоши, привлекая богов синто, и начали обмахивать новобрачных зелеными ветвями.
Гостей, вернувшихся из храма, пригласили в большую, на двадцать пять татами, комнату, откуда были вынесены разделяющие ее ширмы. Праздничные столы ломились от множества яств и бутылок с подогретым праздничным сакэ. Гости разместились за столом, и около домашнего синтоистского алтаря началась церемония сан-сан-кудо. Семилетние мальчики и девочки наполнили бокалы для жениха и невесты. Ясудзиро и Тиэко трижды выпили по глотку сакэ из трижды сменяемых бокалов и дали друг другу обет верности.
Затем начали пить родственники, и тоже по три глотка из трех различных бокалов. После этого дети, разливавшие сакэ, были одарены сладостями и отпущены домой. Вместе с ними ушла и невеста, чтобы сбросить с себя многочисленные одежды, стеснявшие движения, и вернуться в кимоно, подаренном женихом. Тиэко успела в короткое время сделать прическу «марумагэ», которую носят замужние женщины. Единственное, чем она погрешила против древних традиций, — это не выкрасила зубы в черный цвет.
Возвращение невесты послужило сигналом для открытия праздника. Все наполнили бокалы и, осушив их, принялись за еду. Заставили выпить и молодых, а чтобы были счастливы — закусить комбой — тушеными водорослями, которые, по японским поверьям, приносят счастье.
Когда отяжелевшие от вина и яств гости утратили интерес к содержимому бутылок и фарфоровых блюд, появились музыканты, Раздались мелодичные звуки кото, бива и флейт. Гости запели свои любимые песни.
Веселье достигло разгара, и Ясудзиро понял, что присутствующие забыли о молодых. Он потихоньку окликнул Тиэко, сидевшую неподалеку, рядом с родителями.
Тиэко по движению губ догадалась, о чем просит Ясудзиро, и потихоньку выскользнула за дверь. Вслед за ней из-за стола поднялся и Ясудзиро…
Пир продолжался три дня, но упоенные любовью молодожены почти не замечали, что творится вокруг. Они не слышали ни тостов, произносимых в их честь, ни звуков сямисэнов, ни песен охмелевших гостей.
Всему бывает конец. Сначала закончилась свадьба, а еще через четыре дня подошел конец отпуска, пролетевшего как сон. Мысль о долгой разлуке с Тиэко терзала душу, но долг офицера императорского флота повелевал ему отправиться на авианосец.
Наступил день отъезда. Низко поклонившись родителям и жене, Ясудзиро вошел в вагон токийского экспресса. Хриплый гудок возвестил об отправлении. Плавный рывок — и хиросимский перрон с провожающими поплыл от летчика. А в ушах все еще продолжали звучать голос матери, просившей беречь себя, и шепот Тиэко, обещавшей подарить ему сына.