Плавающие в океане японцы и Роберт Харрис вели себя мирно, хотя их разделяло не более трехсот ярдов. Но, очутившись на борту катера в обществе сбитых японцев, Боб не захотел сдерживать своей злости. Он сразу же набросился с кулаками на низкорослых противников. Японцы, чудом избежавшие гибели, даже не думали сопротивляться. Двумя молниеносными ударами в челюсть Харрис свалил одного, послал в нокаут другого.
— Лейтенант, прекратите, — пытался удержать его кто-то из моряков. — Это же пленные…
— Пленные?! — истерично крикнул летчик. — Ты посмотри, парень, что наделали эти мерзавцы! — Он кивнул в сторону бухты, затянутой дымом. — Ты знаешь, сколько они сегодня побили наших? На меня одного, — он с ненавистью посмотрел на пытающегося подняться на ноги японца, — налетело не меньше десятка «нулей». Из «лайтнинга» сделали решето, а когда я выпрыгнул, пытались расстрелять меня в воздухе.
Трясущимися руками Роберт взял предложенную ему сигарету и, сделав несколько жадных затяжек, стал переодеваться в сухую матросскую робу.
Японцы, придя в себя, что-то залопотали на ломаном английском языке.
— Что им нужно? — поинтересовался Боб, успевший проглотить стакан виски для согрева после купания. Теперь летчик совсем пришел в себя.
— Они заявляют протест против грубого обращения с офицерами императорского флота.
Боб показал им неприличный жест и посоветовал:
— Молчите, крысы, пока не выкинул вас за борт.
Но японцы не реагировали на его слова: повернувшись спиной, казалось, забыли обо всем. Они смотрели на пылающую бухту, и в узких их глазах светилось торжество.
Очень немногим пилотам и зенитчикам удалось открыть свой боевой счет в небе Пёрл-Харбора. Зато кому повезло — стали знамениты на всю Америку. О них кричала пресса. Их фотографии заполняли страницы газет и журналов. Херст и другие газетные магнаты, славя героев Пёрл-Харбора, пытались сгладить остроту национального позора и бесчестья.
Сегодня знакомый штаб-сержант по секрету сказал Чарлзу чрезвычайно приятную новость, которой ему не терпелось поделиться с приятелем.
Боб появился в гостинице почти вслед за Чарлзом. Швырнув в угол темно-синюю пилотку, что у него было признаком плохого настроения, он сел в кресло и потянулся за сигарой.
— Привет, старина! Откуда у тебя такой изумленно-растерянный вид, словно у монахини, затяжелевшей от прохожего пилигрима? Ты чем-то расстроен?
— Был сейчас у Кэт…
— Об этом можно и не говорить. От тебя за милю разит ее духами. А что рано вернулся?
— В Гонолулу пришел «Йорктаун», а вместе с ним и ее красавчик Генри Хьюз. Ты посмотрел бы на нее, когда мы пришли к ней в одно время. Кэт извивалась, как гремучая змея. И ты знаешь, она, стерва, так повела себя, что я вскоре почувствовал: мне там делать нечего. Чтобы позолотить пилюлю, она перехватила меня у порога, и я опасался, что задушит в своих объятиях. А затем выставила за дверь. Словом, на правах хозяина у нее остался Генри. Хочется рвать и кусаться…
— Стоит ли из-за этого так переживать?
— Чак, пойми меня, старый бандит. Я к ней снова успел привязаться. Она здорово скрасила мою жизнь в эти проклятые дни, что прошли после японского налета. А потом ты видишь, что она весьма оригинальная женщина. Красива. Неглупа…
— Ну коль ты начал ее хвалить, то, видно, дело и вправду серьезно. Но учти, Боб, Кэт не только умна и красива, она своенравна и ядовита. И берегись, как бы в одно время от ее ласк ты не завалился в плоский штопор.
— Чарлз, я говорю серьезно. У этой женщины кроме всего прочего есть кое-что и на счету в банке.
— Мой дружеский совет — плюнь на нее. Найди другую, и через неделю-две из твоей памяти выветрится эта шикарная мисс. А сейчас я сообщу тебе прекрасную новость: в штабе лежит телеграмма — нам с тобой президент подкинул по кресту «За летные заслуги».
— Ты не шутишь?
— Штаб-сержант Горрис поклялся, что читал телеграмму своими глазами. Говорит, что завтра об этом объявят официально.
— Ура! — воскликнул Боб и, оторвав Чарлза от пола, закружил в воздухе. — Чак, дорогой, ты вернул мне интерес к жизни!
— Но это еще не все, Робби. Нас с тобой повысили в званиях. Теперь я — первый,[30] а ты — капитан.