Ясудзиро не мог представить «Акаги», охваченный огнем и коптящий небо дымом. В памяти авианосец остался таким, каким он привык его видеть, возвращаясь из полетов.
— А меня обожгло при взрыве баков на горящем самолете, который мы пытались сбросить с палубы.
Но Ясудзиро интересовало не это.
— Что ты знаешь о летчиках нашего отряда? Что служилось с Моримото и старшим лейтенантом Кэндзи Такаси?
— О господине старшем лейтенанте я ничего не знаю. А нашего командира, Моримото-сан, пришлось извлекать из горящего самолета. Это его «97» лишил меня ноги. — Годзэн покосился на заколотую булавкой штанину. — Господин капитан 3 ранга вернулся с задания почти без горючего, а палуба была занята двумя поврежденными машинами, которые мы не успели свалить в море. На другие авианосцы их не приняли. Там после американского налета творился ад. Господин командир отряда вынужден был садиться на «Акаги», на приземлении зацепился за другой самолет. Штурман погиб, стрелок остался невредим, а господин капитан 3 ранга был в очень тяжелом состоянии. У него оторвало стопу ноги.
— Где он сейчас?
— Не могу знать. На плавучем госпитале «Сакитомару» его не было. Я узнавал у фельдшера.
Годзэн замолчал. Ясудзиро с грустью подумал о том, что потерял всех своих друзей.
— Вы, господин старший лейтенант, знаете, что погибли и другие авианосцы — «Сорю», «Хирю» и «Кага»?
— Да, Годзэн, я слышал эту ужасную новость. — Ясудзиро повернулся и, не прощаясь, двинулся прочь, опираясь на скрипучие бамбуковые костыли. Ему захотелось побыть одному.
Через несколько дней после этого разговора к Ясудзиро обратился с жалобой на унтер-офицера Годзэна незнакомый матрос 1-й статьи с медалью Восходящего солнца, прикрепленной к госпитальному халату. Он был контужен: голова его и руки тряслись, а из глаз катились слезы обиды. Сильно заикаясь, матрос сначала поведал, за что получил награду. Их сторожевик был потоплен американским эсминцем милях в тридцати от острова Трук. Когда янки начали подбирать плавающих, то он не захотел, подобно некоторым трусам, подниматься на палубу вражеского корабля. Он предпочел смерть пленению и отплыл подальше от эсминца. Тех японских моряков, кто отказался сдаваться в плен, американцы расстреляли. Он спасся лишь потому, что был один и далеко от группы, держащейся за обломки.
— Когда я рассказывал в палате о своем подвиге, — говорил он, шмыгая носом, — унтер-офицер Годзэн сказал, что, видимо, раньше я был просто кретином, а теперь, после контузии, я стал идиотом с медалью.
Ясудзиро чуть не улыбнулся. Этот Годзэн умел дать точное определение.
— Он осудил мой подвиг, господин старший лейтенант, сказав, что умный человек на моем месте сдался бы. И вообще этот Годзэн проводит красную агитацию. Вчера он сказал, что война приносит простым людям только горе, что инвалиды войны, какие бы они ни были герои, не нужны ни семье, ни государству. А японский народ он назвал покорным скотом, который генералы и адмиралы гонят в бой.
— Хорошо, — остановил его Ясудзиро, — я сегодня же разберусь с ним и накажу его. Спасибо тебе за бдительность и честность. Ты поступил как настоящий патриот. А теперь попрошу тебя никому не говорить о нашем разговоре. Это военная тайна.
Польщенный матрос 1-й статьи замер по стойке «смирно», словно Ясудзиро собирался приколоть на его застиранный халат еще одну медаль.
«Почему заики всегда так многословны? — размышлял Ясудзиро, глядя на физиономию матроса, небрежно слепленную природой. — А этого олуха Годзэна нужно строго предупредить, пока он не угодил за решетку».
После завтрака он сел на скамейку недалеко от отделения, где лежали нижние чины. Вскоре он увидел знакомую фигуру на костылях.
— Годзэн, — окликнул он его, — иди-ка сюда! Ты почему оскорбил героя, награжденного медалью Восходящего солнца?
Механик, опустив голову, молчал.
— Мне стыдно за тебя, Годзэн. И если бы не ожоги на твоем лице, полученные в бою, то я бы нахлестал тебя по щекам. И еще учти: я не заявлю сегодня в жандармское отделение о твоих разговорах только потому, что до ранения ты честно выполнял свой долг перед императором, ну и, пожалуй, еще потому, что мы пролили свою кровь в одной битве. Иди, Годзэн, и не забывай о том, что за свои речи ты можешь здорово поплатиться. Выкинь из головы вредные заблуждения.
Годзэн молча поклонился.
Но попытка отвести от него угрозу заключения в военную тюрьму не удалась. Или же Годзэн не прекратил своей агитации, или же матрос 1-й статьи не сдержал слова и выдал «военную тайну».