Чем больше слушал Ясудзиро разговор отца и тестя, тем больше удивлялся: «Что с ними произошло за два года моего отсутствия? Неужели на стариков так подействовала гибель сыновей и временные военные неудачи империи?»
В прошлый его приезд старики были настроены куда патриотичнее и воинственнее.
Вопрос, заданный отцом, поверг Ясудзиро в смятение: он не допускал и мысли, что отставной полковник императорской армии может произнести слова, проникнутые пессимизмом и непониманием великих целей и задач, стоящих перед империей.
— Когда же, сын, вы закончите воевать? Когда вернетесь под родную крышу? — спросил Хаттори-старший. — Мы устали с матерью ждать. Ожидание и страх за жизнь детей состарили нас.
— Я солдат, отец, а вы знаете, что это такое…
— Хоть бы она заканчивалась поскорее, эта проклятая война, пока не все сыновья полегли в сраженьях, — вздохнул старый Морисава.
Ясудзиро решил утешить тестя:
— Уважаемый Киёси-сан! Я понимаю вашу скорбь по поводу гибели сына. Но он погиб как герой, ради процветания империи.
— Какая нам радость от этого процветания? — тихо спросил Киёси Морисава. — Что получили вы — завоеватели островов и морей? Что получили мы — отцы погибших сыновей, которые отдали свои жизни за завоевание индонезийских каучука и нефти, малайского олова, бирманского золота и всех остальных богатств? Кто нажил миллионы? Не знаешь? А я их назову, эти процветающие монополии. Это «Мицуи» и «Мицубиси», «Сумито» и «Ясуда». Я бы назвал еще, да боюсь, что тебе надоест слушать.
Ясудзиро было трудно поверить, что это говорил Киёси Морисава, бывший активный функционер, некогда возглавлявший местный филиал монархо-фашистской организации «Ассоциация помощи трону». Подслушай их разговор кто-либо из соседей — и жди в гости жандармов. А у тех разговор короткий. Нужно было побыстрее кончать опасные речи, от которых было два шага до тюремной решетки.
— Киёси-сан, можно подумать, что вы вместе с моим приятелем Моримото сделались коммунистами.
Но тесть не захотел переводить разговор в шутку.
— Нет, мой дорогой Ясудзиро, я далеко не коммунист. Я разорившийся негоциант, торговец шелком. И теперь ясно вижу, что причина моего разорения заключается в войне.
— Отец, великодушно простите меня, — обратился Ясудзиро к тестю, — но ведь совсем недавно вы думали по-другому. Почему же сегодня я должен слушать речи, несовместимые с честью мундира офицера императорского флота?
Старый Морисава помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил еще тверже, еще ожесточеннее:
— Вопрос закономерный, Ясудзиро-сан, и я на него отвечу, но приготовьтесь выслушать мое откровение и заранее извините, потому что едва ли оно понравится вам. — Тесть откашлялся, словно собирался выступать где-нибудь на собрании ассоциации. — Я очнулся от дурмана, в котором пребывал многие годы, и прозрел, но, увы, не рискую возмутиться во весь голос на деспотизм наших правителей. Морисава слишком стар для тюрьмы. Мне и твоему отцу остается только молчание. Мы не настолько молоды и храбры, чтобы жертвовать последним, высказывая свои мысли вслух. И жаль, если наши дети не поймут, что единственным и самым верным действием будет безразличие и равнодушие по отношению к государству. Нам больно до слез, что наши сыновья вместо бойкота монархо-фашистской системы, которая уже изжила себя, отдают жизни ради ее спасения.
Летчик посмотрел на своего отца. Тот, полузакрыв глаза, отгороженные от мира линзами очков, в знак согласия со словами друга кивал головой. Он-то хорошо знал финансовую кухню и те веревочки, за которые дергают стоящие у руля большой политики.
— Ясудзиро, дорогой сын, муж моей любимой дочери Тиэко! Я надеюсь, что ты правильно поймешь мои слова. Ты — герой! Настоящий самурай, который не остановится ни перед чем! Вас так воспитали… Но, жертвуя собой, ты когда-либо задумывался над тем, что будет с любящими тебя, которых ты оставишь на земле? Как они будут переносить свое сиротство?
— Им заплатят хорошую пенсию, на два ранга выше, как за капитана первого ранга. Потом им помогут родители. Надеюсь, что ни отец, ни вы не оставите их без внимания.