— Коридоры, бесспорно, уже, — согласился Кремень, глядя на компас, — но я не так уж уверен в том, что мы идем по параллельным прямым линиям. Похоже, что мы повернули почти на семьдесят градусов влево.
— Серьезно? — удивился Фараг, недоверчиво подходя к нему, чтобы взглянуть на показания прибора. — Точно!
— По-моему, это я говорила про «бесконечный круг, центр которого везде, а окружность так велика, что кажется прямой линией», — насмешливо проговорила я, поглаживая пальцами одну из острых колючек, торчащих из живой изгороди. Если бы она не была явно растительного происхождения, я была бы готова поспорить, что это дело лучшего производителя игл всех времен и народов. С шипа слетел черный пушок, от которого моя кожа в считанные секунды покраснела, и я тут же почувствовала жжение, словно дотронулась до горящей спички. — Господи, какие ужасные колючки! Надо держаться от них подальше!
— Дайте-ка взглянуть.
Но пока капитан осматривал мою руку, краснота и жжение понемногу распространялись.
— К счастью, прурит, вызываемый колючками, к которым вы прикоснулись, быстро пройдет, но неизвестно, чего ожидать от других видов растений, которые здесь растут. Будьте осторожны.
Стараясь не касаться колючих веток, острые рапиры которых могли без труда разорвать нашу одежду, мы прошли еще сто — сто пятьдесят метров, пока капитан, шедший на шаг впереди, резко не остановился.
— Еще один странный символ, — сказал он.
Мы с Фарагом нагнулись, чтоб его разглядеть. Это была замысловато выписанная цифра четыре, изготовленная из какого-то нового металла с голубоватыми отблесками:
— Символ планеты Юпитер, — констатировал все более удивленный Босвелл. — Не знаю… Если мы на самом деле идем кругами и в каждом новом проходе появляется новая планета, возможно, все это — просто большое космологическое изображение.
— Может быть, — согласился Кремень, касаясь фигуры рукой, — но этот космологический символ сделан из олова.
— Сатурн был из свинца, — напомнила я.
— Не знаю, не знаю… — хмуро повторил Фараг. — Все это очень странно. Во что нас заставляют играть на этот раз?
Следующую дверь мы нашли пять часов спустя, после того, как прошлись по планете Юпитер по крайней мере раз тридцать.
Прежде чем пересечь порог, мы перекусили, усевшись на земле подальше от колючих зарослей. Следующий коридор или гигантский круг, как посмотреть, был еще чуть уже, а колючие растения стали гуще и опаснее. Здесь находился сделанный из железа символ планеты Марс:
— В общем, похоже, сомнений больше нет, — подытожил капитан.
— Мы идем по Солнечной системе.
— Думаю, мы не должны исходить из современных понятий, — поправил меня Фараг, склонившийся над символом. — Наши теперешние познания о планетах и вселенной не имеют ничего общего со знаниями античности. Если вы обратите внимание, то увидите, что пока порядок был такой: Сатурн-Юпитер-Марс, то есть не хватает трех первых, самых удаленных от Солнца планет, Плутона, Нептуна и Урана, которые были открыты за последние три века. Так что я бы сказал, что мы ходим по изображению вселенной в таком виде, в каком ее представляли со времен классической Греции до Возрождения, то есть в виде сферы с прикрепленными к ней звездами, воплощенной в первом пройденном нами коридоре, семи планет и Земли.
— Такого взгляда на вселенную придерживался и Данте.
— Конечно, капитан. Данте Алигьери, как и все его предшественники и даже многие после него, считал, что вселенная — это девять сфер, размещенных одна внутри другой. Самая внешняя сфера, включающая в себя все остальные, — сфера неподвижных звезд, а самая внутренняя — Земля, где живет человек. Обе эти сферы неподвижны, их положение всегда неизменно. Однако другие сферы, расположенные между ними, находятся во вращательном движении, это сферы семи известных древним планет: Сатурна, Юпитера, Марса, Меркурия, Венеры, Солнца и Луны.
— Девять сфер и семь планет, — подчеркнул Глаузер-Рёйст. — Снова семь и девять.
Я посмотрела на Фарага, не в силах скрыть своего глубокого восхищения. Это самый умный мужчина, которого я когда-либо встречала. Все, что он сказал, каждое слово, было совершенно правильным, что говорило о том, что у него восхитительная память, даже лучше, чем моя. А я никогда не встречала никого, о ком можно было бы сказать нечто подобное.