Маэстро был сущим кладезем разнообразнейших талантов, которые он, стосковавшись по общению с "интеллигентными людьми", с удовольствием демонстрировал Халаддину. Он, например, с немыслимой точностью имитировал почерки других людей – что, как легко догадаться, весьма ценно в его профессии. О нет, речь шла не о каком-то там примитивном воспроизведении чужой подписи, отнюдь! Ознакомившись с несколькими страничками, исписанными рукою доктора, Хаддами составил от его имени связный текст, при виде которого у Халаддина в первый момент закралась мысль: да я же небось сам это и написал – просто запамятовал, когда и где, а он нашел листок и теперь дурит мне голову...
Все оказалось проще – и одновременно сложнее. Выяснилось, что Хаддами – гениальный графолог, который по особенностям почерка и стиля составляет абсолютно точный психологический портрет пишущего, а затем фактически перевоплощается в него, так что тексты, которые он пишет от имени других людей, в некотором смысле аутентичны. А когда маэстро выложил доктору все, что узнал о его внутреннем мире, исходя из нескольких написанных строк, тот испытал замешательство, густо замешенное на страхе – это была настоящая магия, и магия недобрая. На миг у Халаддина возник даже дьявольский соблазн – показать маэстро какие-нибудь записи Тангорна, хотя он ясно понимал: это было бы куда большей низостью, чем просто сунуть нос в чужой личный дневник. Никто не вправе знать о другом больше, чем тот сам желает о себе сообщить, и дружба, и любовь умирают одновременно с правом человека на тайну.
Вот тогда-то его и посетила странная идея – дать Хаддами для экспертизы письмо Элоара, найденное среди вещей убитого эльфа. Содержание письма они с бароном разобрали по косточкам еще во время своего хоутийн-хотгорского сидения (надеялись найти в нем хоть какие-нибудь зацепки, как пробраться в Лориен), однако ничего полезного для себя так и не извлекли. И вот теперь Халаддин – сам не зная для чего – пожелал, пользуясь случаем, ознакомиться с психологическим портретом эльфа.
Результаты повергли его в полное изумление. Хаддами соткал из ломких завитков рунического письма образ человека в высшей степени благородного и симпатичного, может быть, излишне мечтательного и открытого до беззащитности. Халаддин возражал – графолог стоял на своем: он проанализировал и другие записи Элоара, его топографические и хозяйственные заметки – результат тот же, ошибка исключена.
– Значит, цена всем вашим измышлениям, маэстро, – ломаный грош! – вышел из себя Халаддин и поведал опешившему эксперту, что он сам застал в Тэшголе, не скупясь на медицинские подробности.
– Послушайте, доктор, – вымолвил после некоторого молчания как-то даже осунувшийся Хаддами, – и все-таки я настаиваю – там, в этом вашем Тэшголе, был не он...
– Что значит "не он"?! Может, и не он сам изнасиловал восьмилетнюю девочку перед тем, как перерезать ей горло, но это сделали те, кем он командовал!..
– Да нет же, Халаддин, я вовсе не об этом! Понимаете, это глубокое, немыслимо – для нас, людей, – глубокое раздвоение личности. Представьте себе, что вам пришлось – ну, так уж сложилось, – участвовать в чем-то подобном Тэшголу. У вас есть мать, которую вы нежно любите, а у эльфов иначе и быть не может: дети наперечет, каждый член социума поистине бесценен... Так вы, надо думать, сделаете все, чтобы избавить ее от знания об этом кошмаре, а при эльфийской проницательности тут не обойдешься враньем или примитивным умолчанием, вам надо и вправду перевоплотиться в иного человека. Две совершенно разные личности в одном существе – так сказать, "для внешнего и для внутреннего потребления"... Вы меня не понимаете?
– Признаться, не совсем... Раздвоение личности – это не по моей части.
Странно, но похоже, что именно этот разговор и натолкнул Халаддина на решение той самой, главной, задачи, над которой он бился, и решение это ужаснуло его своей примитивностью. Оно лежало прямо на поверхности, и ему теперь казалось, будто он все эти дни старательно отводил глаза в сторону, делая вид, что не замечает его... В тот вечер доктор добрался до башни, куда их определили на постой, затемно; хозяева уже легли, но очаг еще не погас, и он теперь сидел перед ним в полной неподвижности, глядя на оранжевую россыпь угольев остановившимся взглядом. Он даже не заметил, как рядом с ним появился барон.
– Послушайте, Халаддин, на вас лица нет. Может, выпьете?
– Да, пожалуй, не откажусь...
Местная водка обожгла рот и прокатилась тягучей судорогой вдоль хребта; он отер выступившие слезы и поискал глазами, куда бы сплюнуть сивушную слюну. Полегчать не полегчало, но какая-то отрешенность и вправду пришла. Тангорн тем временем сходил куда-то в темноту за вторым табуретом.
– Еще?..
– Нет, благодарю.
– Что-то случилось?..
– Случилось. Я нашел решение – как подкинуть эльфам наш подарочек.
– Ну и?..
– Ну и вот – размышляю на вечную тему: оправдывает ли цель средства...
– Гм... Бывает и так, а бывает и эдак – "по обстановке"...
– Вот именно; математик сказал бы: "Задача в общем виде нерешаема". И Единый – в своей неизреченной мудрости – вместо однозначной инструкции решил снабдить нас таким капризным и ненадежным прибором, как Совесть.
– И что же сейчас говорит ваша совесть, доктор? – Тангорн глядел на него с чуть насмешливым интересом.
– Совесть – вполне недвусмысленно – говорит: нельзя. А Долг отвечает: надо. Такие вот дела... Славно жить по рыцарскому девизу: "Делай, что должно – и будь что будет", – верно, барон? Особенно если тебе уже Доверительно шепнули на ушко – что именно должно...
– Боюсь, в этом выборе вам никто не помощник.
– А я и не нуждаюсь в чьей-то помощи. Более того, – он отвернулся и, зябко поежившись, протянул руки к остывающим угольям, – я хочу освободить вас от всех обязательств по участию в нашем походе. Если даже мы и победим – следуя моему плану, – это, поверьте, будет не та победа, которой можно гордиться.
– Вот как? – Лицо Тангорна окаменело, и взгляд его внезапно обрел тяжесть горного обвала. – Значит, ваш замысел таких достоинств, что участвовать в нем большее бесчестье, чем бросить в беде своего друга – ведь я до сих пор считал вас за такового? Я весьма ценю вашу заботу о чистоте моей совести, доктор, но, может, вы все же дозволите мне принять решение самому?
– Как угодно, – равнодушно пожал плечами Халаддин. – Можете сперва выслушать мои соображения – и отказаться потом. Это довольно сложная комбинация, и начать тут придется издалека... Как вы полагаете, барон, какие отношения связывают Арагорна с эльфами?
– Арагорна с эльфами? Вы имеете в виду – сейчас, после того как они усадили его на гондорский престол?
– Разумеется. Вы вроде говорили, будто неплохо знаете восходную мифологию: не помните ли, часом, историю про Цепь гномов?
– Признаться, запамятовал...
– Ну, как же... Весьма назидательная история. Когда-то давным-давно боги пытались усмирить Хахти – голодного демона Ада, могущего пожрать весь Мир. Дважды они сажали его на цепь, изготовленную божественным Кузнецом – сперва из стали, потом из мифрила, – и дважды Хахти рвал ее, как паутинку. Когда же у богов осталась последняя – третья – попытка, они унизились до того, что обратились за помощью к гномам. Те не подвели и изготовили по-настоящему несокрушимую цепь – из голоса рыб и звука кошачьих шагов...