До Мордора Тангорн добрался уже сам по себе как частное лицо – убийцу тянуло на место преступления: битва у Кормалленских ворот была позади, и он застал только пир победителей на развалинах Барад-Дура. "Гляди, – приказывал он себе, – и не отворачивайся: любуйся на свою работу!.." А потом его случайно занесло в Тэшгол, как раз когда там шла "зачистка", – и струна лопнула... С той поры он он жил с твердым убеждением:
Высшие Силы даровали ему тогда вторую жизнь, но даровали ее не просто так, на халяву, а чтоб он смог искупить то зло, которое сотворил по недомыслию в жизни предыдущей, дотэшгольской. Чутье подсказало ему тогда примкнуть к Халаддину, но как убедиться, что выбор верен?.. И вдруг он с абсолютной, какой-то нездешней, ясностью понял: эта самая вторая жизнь дана ему не насовсем, а взаймы, и ее отберут назад, едва лишь он выполнит свою миссию. Да, именно так: не угадает (или сделает вид, что не угадал) – будет себе жить до глубокой старости, угадает – обретет искупление ценою жизни. У него есть лишь право на этот невеселый выбор, но это право – единственное, что отличает его от мертвецов Арагорна.
...Последняя мысль – об Арагорновых мертвецах – вернула Тангорна обратно из мира воспоминаний на предвечернюю набережную Трех звезд. Итак, мертвецы... Скорее всего никто и никогда не узнает, откуда они взялись (уж кто-кто, а эльфы умеют хранить свои секреты), но вот умбарские корабли, которые доставили этот кошмарный груз под стены Минас-Тирита, – дело совсем другое: у них есть владельцы и экипажи, приписные листы и страховые счета. Эльфийская агентура, несомненно, поработала и по этой части, пряча концы в воду (например, уже состряпана легенда, будто это был пиратский флот, пришедший грабить Пеларгир), но времени пока прошло не так уж много и кое-какие следы еще могут остаться незатертыми. Эти следы и приведут его к людям, нанимавшим корабли, а те, в свою очередь, – к неведомому пока Эландару: на более низком уровне начинать ту Игру, что они с Халаддином собрались предложить Лориену, просто бессмысленно.
Самое забавное, что помочь ему в этих поисках должен не кто-нибудь, а мордорская разведка, в контактах с которой их с Грагером облыжно обвиняли четыре года назад; ожидая казни в Пеларгирской тюрьме, он и представить себе не мог, что когда-нибудь и вправду будет сотрудничать с этими ребятами... Он сумел бы, наверное, провести расследование и своими силами, однако его сеть законсервирована и на ее восстановление уйдет не меньше пары недель, которых у него нет. А у мордорцев наверняка куча материалов по этому эпизоду – не может не быть, иначе их резидента надо просто гнать в шею. Вопрос в том, захотят ли они делиться с ним этой информацией, да и вообще идти на контакт – ведь он для них сейчас просто гондорец, враг... Ладно, все прояснится завтра. Связь, которую дал Халаддину Шарья-Рана, выглядела так: портовая таверна "Морской конек", нечетный вторник (сиречь – завтра), одиннадцать часов утра: взять бутыль текилы и блюдечко с резанным на дольки лимоном, расплатиться золотой монетой, поговорить (безразлично о чем) с кем-нибудь из толкущихся у стойки моряков, посидеть минут десять за столиком в левом заднем углу зала – после чего надлежит следовать к площади Кастамира Великого, где у правой из ростральных колонн и произойдет сама встреча и обмен паролями... Ну что, побродить еще по набережным, а потом не торопясь возвращаться в гостиницу?
Тут его окликнули: "Вы ведь ждете девушку, благородный господин, – так купите для нее цветок!" Тангорн лениво обернулся, и у него на миг перехватило дыхание: дело не в том, что девчушка-цветочница была сама прелесть, просто маленькую корзинку ее наполняли фиолетово-золотые орхидеи сорта меотис, невероятно редкого в это время года. А меотисы были любимым цветком Элвис.
ГЛАВА 40
Все эти дни он под разными предлогами откладывал встречу с нею – "Никогда не возвращайся туда, где был счастлив". С того времени, когда она так удачно напророчила ему: "Ты уходишь на войну", утекло много воды и еще больше – крови... Ни он, ни она больше не будут прежними – так стоит ли бродить по пепелищу и затевать сеансы некромантии? Элвис (как он узнал за это время) теперь в высшей степени серьезная и положительная дама: великолепная интуиция позволила ей сколотить на биржевой игре весьма приличное состояние; вроде не замужем, но не то обручена, не то помолвлена с кем-то из столпов делового мира – на кой черт ей сдался беспокойный и опасный призрак из прошлого?.. И вот теперь вся эта замечательная эшелонированная оборона рухнула в одночасье.
– Сколько стоят твои цветы, красоточка? Я имею в виду – вся корзина?
Девушка – ей на вид было лет тринадцать – изумленно поглядела на Тангорна:
– Вы, верно, нездешний, благородный господин! Это ведь настоящие меотисы, они дорогие...
– Да-да, я знаю. – Он полез в карман и вдруг сообразил, что у него совсем не осталось серебра. – Хватит тебе дунгана?
Ее чудные глаза вмиг потухли; в них промелькнули, сменяя друг друга, недоумение и испуг, а потом осталось одно усталое отвращение.
– Золотая монета за корзину цветов – это слишком много, благородный господин... – тихо проговорила она. – Я все понимаю... Вы поведете меня к себе?
Барон никогда не страдал избытком сентиментальности, но тут сердце у него стиснуло от жалости и гнева.
– Прекрати сейчас же! Мне не нужно ничего, кроме твоих орхидей, честное слово. Ты ведь никогда прежде этим не промышляла, верно?
Она кивнула и по-детски шмыгнула носом.
– Дунган – огромные деньги для нас, благородный господин. Мы с мамой и сестренкой могли бы жить на них полгода...
– Вот и живите себе на здоровье, – проворчал он, вкладывая в ее ладошку золотой кругляш с профилем Саурона. – Помолись за мою Удачу, она мне наверняка понадобится, и очень скоро...
– Так, значит, ты вовсе не благородный господин, а рыцарь Удачи? – Теперь она являла собой чудесную смесь любопытства, детского восхищения и вполне взрослого кокетства. – Вот никогда бы не подумала!
– По типу того, – ухмыльнулся барон и, подхватив корзинку с меотисами, направился в сторону Яшмовой улицы, провожаемый ее серебристым голоском:
– Тебе обязательно повезет, рыцарь, верь мне! Я буду молиться изо всех сил, а у меня легкая рука, правда!
Тина, старая служанка Элвис, отворившая ему дверь, отшатнулась, будто увидав привидение. "Ага, – подумал он, – выходит, мое появление настоящий сюрприз и, наверное, не всем придется по вкусу". С этой мыслью он и направился к гостиной, откуда доносились звуки музыки, провожаемый горестными причитаниями старушки – та, похоже, уже почуяла: этот визит из прошлого добром не кончится... Общество, собравшееся в гостиной, было небольшим и весьма изысканным; играли Аквино – Третью сонату, причем играли превосходно; на бесшумно возникшего в дверях барона поначалу не обратили внимания, и он несколько мгновений наблюдал со спины за Элвис, одетой в облегающее темно-синее платье. Потом она обернулась к дверям, взгляды их встретились, и у Тангорна возникли одновременно две мысли, причем одна другой тупее: первая – "Есть же на свете женщины, которым все на пользу, даже годы", а вторая – "Интересно, выронит она свой бокал или нет?".
Она двинулась к нему, медленно-медленно, будто преодолевая сопротивление, но сопротивление – это почувствовалось сразу – именно внешнее; ему казалось, что дело тут в музыке – она превратила комнату в прыгающий с камня на камень горный ручей, и Элвис сейчас приходилось брести по его руслу против течения. Затем ритм начал меняться, Элвис стремилась к нему – но музыка не сдавалась, из бьющего в колени потока она стала вдруг непроходимой зарослью ежевики: Элвис приходилось теперь разрывать эти колючие плети, ей было трудно и больно, очень больно, хотя она и старалась не показать виду... А потом все кончилось: музыка смирилась, опала обессиленными спиралями к ногам Элвис, и та, будто еще не веря, осторожно провела кончиками пальцев по его лицу: