— Пойдем, Никита Андреич, запасем дровишек. Надо как следует одежду просушить.
На Рогозина он не обращал внимания, как будто его вообще не было. Пока они ходили за дровами, Рогозин ворочался на жесткой подстилке, все больше раздражаясь.
— Завел черт знает куда, — не выдержал он, обращаясь к Сергею Болдыреву, который лежал с другой стороны очага. — Не от голода загнемся, так немцы пришьют.
Сергей промолчал. Рогозин выругался, встал и начал ковырять в золе палкой. Когда Свиридов разжег огонь, он присел на корточки, проверил карабин, щелкнул затвором и, отставив его в сторону, позвал Гуся.
— Махнем в село? Самогоночкой разживемся да хоть в тепле переспим.
— А чего, здесь плохо, что ль? — отозвался Гусь. — Через часок-другой Хижняк с Коробком вернутся, поесть принесут. Зачем нам раскалываться, лучше уж всем вместе...
Андрей, раздевшись по пояс, встряхивал перед очагом гимнастерку. Гусь, сняв пиджак и шинель, тоже пытался пристроить их у огня. Рогозин подошел к Сергею Болдыреву.
— Слышь, Сергей, дай-ка твою шинель.
Сергей, с трудом сдерживавшийся все это время, вдруг вскипел:
— Чего ради я тебе шинель буду давать? За то, что ты выделываешься, как вша на гребешке, никого, кроме себя, за людей не считаешь? Братан почти на десять лет старше тебя, а ты его за водой, как собачонку, гонишь? Жалко, ты не меня послал, я б тебе, тварь, сказал!
Сергей уже почти не владел собой. Он стоял, держась одной рукой за стенку, вытянув раненую, обмотанную обрывками рубашки ногу.
— Война третий месяц идет. Сколько крови каждый день льется, а ты блатного из себя корчишь. Ну, ну, гордись, что полжизни за решеткой провел. Валяй куда хочешь, хоть к немцам, хоть к черту, только б морду твою не видеть. Понял?
— Понял, — усмехнулся Рогозин.
Шагнул к Сергею. Как он бил, в темноте, слегка подсвеченной пляшущими в очаге языками пламени, было не видно. Болдырев, лязгнув челюстью, ударился о стену и сполз на груду веток, принесенных для очага.
— Еще?
— Я тебе сейчас, тварь фашистская...
Сергей попытался подняться, видимо, задел раненую ногу, охнул, опять повалился на спину. К нему кинулся Никита.
— Чем он тебя, Серега?
Рогозин, отбросив его пинком, наклонился над Сергеем.
— Так кто я? Как ты меня назвал?
Андрей подошел к нему, слегка похлопал Рогозина по плечу и, когда тот повернулся, резким ударом в челюсть сбил его с ног. Не давая опомниться, поволок Рогозина к выходу, плечом вышиб ветхую дверь и выпихнул наружу.
— Охолонись чуток!
— Ну, мент...
Кинулся было на Свиридова, но лейтенант уже молча расстегивал висевшую на поясе кобуру. Этот жест Рогозин разглядел и в темноте. Остановился, отступил шага на три назад и оттуда высказал все, что думает о Свиридове и обо всех остальных ментах. Андрей выслушал ругань молча, потом протянул неопределенное «ну-ну» и, спрятав наган в кобуру, стал прилаживать дверь.
Рогозин, потоптавшись у землянки, ругнулся напоследок еще и поплелся в сторону деревни, которая редкой россыпью тусклых огоньков была видна с берега.
Глава VI
Приятель Хижняка жил на дальнем краю деревни. В одном из дворов залилась собака, побрехав немного, умолкла, но едва они сделали несколько шагов, как забесновались, бренча цепями, сразу не меньше десятка. Хижняк повел Коробкова в обход села, через овраг. Глинистые стенки были как мыльные. Пока через него перебирались, оба вывалялись в холодной вязкой глине. Затвор и ствол хижняковской винтовки забило так, что на оружие в случае опасности рассчитывать не приходилось.
Приятеля звали Петром. Приходу двух ночных гостей он не удивился, ко всякому привык за беспокойные эти месяцы. Позевывая, без лишних вопросов провел в избу, коротко приказал жене собрать на стол, шугнул выглянувших было из другой комнаты полусонных ребятишек.
Хижняк проводил взглядом миску с дымящейся картошкой, проглотил голодную слюну и, чтобы не смотреть на еду, стал расспрашивать Петра, можно ли найти в селе фельдшера и есть ли поблизости немцы. Тот рассказал, что фельдшер еще месяц назад исчез вместе с семьей, а немцы стоят только в одной хате — человек семь-восемь. Петр выпил вместе с гостями стакан самогонки. Пока Хижняк с Коробковым торопливо жевали, он катал между пальцами хлебный мякиш и уныло рассуждал, что немец, конечно, противник серьезный, и как все повернется, еще неизвестно. Раненого у себя оставить отказался, потому как село расположено на большаке, немцы часто туда-сюда шмыгают, как бы беды не вышло. Словно оправдываясь за свой страх, он не поскупился на харчи: дал с собой две ковриги ржаного хлеба, шматок сала килограмма на полтора и ведро картошки.