Назад шли не торопясь, разморенные сытной едой и выпивкой. Разговаривали о семьях, оставленных в городе. Коробков рассказывал, что боится за старшую дочь, в городе уже, наверное, немцы, а она девчонка видная, как бы беды не вышло. Хижняк спросил, правда ли, что он украл пятнадцать тысяч и куда можно такую кучу денег деть. Коробков ответил, что правда, даже больше, чем пятнадцать, а насчет того, как их потратить, за этим дело не станет. Он признался, что в областном центре есть у него женщина, у нее мальчишка, Санька, от него. Дом для них построил, несколько раз пытался совсем к ней уехать, а все детей жалко — двух дочерей и другого сына. А сейчас вообще неизвестно, что будет. То ли в тюрьме двенадцать лет сидеть, то ли назад в Приозерск бежать. Думал, думал — ничего не решил. Если убежать, то, когда свои вернутся, вообще несдобровать. Влупят по законам военного времени еще с десяток лет, и хоть вешайся. А с другой стороны, время сейчас такое, что амнистию очень даже просто заработать. Зачтут ведь, что к немцам не захотел бежать, хотя сделать это было просто.
— Веришь, что наши вернутся?
— Вернутся, — убежденно ответил Коробков. — Посмотри на Германию. Как клоп против России. Ну продвинутся еще на пятьсот верст, ну пусть на тысячу. Все равно завязнут. Шутка ли, на такую махину замахнулись!
— Дай-то бог! — вздохнул Хижняк. — Только когда это будет? Ведь не готовы мы к войне оказались. Лупят сейчас и в хвост и в гриву, вставляют ума через задние ворота.
По дороге встретили Рогозина. Что он делает один в лесу, Рогозин объяснять не стал. Узнав, что в мешке у Хижняка еда и даже самогон, он сразу к ним присоединился, и в землянку они вернулись втроем.
Впервые за эти дни они поужинали горячим. Гусь вместе со старшим Болдыревым накухарили ведро картофельной похлебки с салом. Горячее варево, обжигаясь, пили из консервных банок. Ложка оказалась у одного Свиридова. Самогонки досталось только губы помазать: половину бутылки Андрей оставил для перевязок, но хватило и этого. Все быстро осовели, начали клевать носами и, выкурив две самокрутки по кругу, завалились спать. О драке никто не вспомнил.
На следующий день, переходя поросший орешником овраг, они наткнулись на группу красноармейцев. Сильно окающий встревоженный голос окликнул их из-за кустов и приказал остановиться.
— Товарищ сержант! — позвал постовой, обращаясь, видимо, к кому-то из находящихся рядом людей. — Товарищ сержант! Тута люди...
Вместе с сержантом появился высокий костистый капитан, за ним еще несколько красноармейцев. С минуту капитан молча и бесстрастно рассматривал свиридовскую разномастную команду. В нем угадывался кадровый военный. Хромовые, тесно облегающие ногу сапоги были до блеска начищены, длинная, почти до колен, по тогдашней армейской моде гимнастерка застегнута на все пуговицы, на фоне загорелой шеи ослепительно-белой полоской выделялся краешек подшитого воротничка. Красноармейцы тоже под стать капитану — туго, по-уставному, затянуты ремнями, с подогнанными чехлами и подсумками. Капитан пожевал тонкими, плотно сжатыми губами и еще раз, уже с нескрываемой брезгливостью, смерил Андрея с головы до ног — от мятой фуражки с треснувшим козырьком до выпачканных сажей, прожженных в двух местах галифе.
— Драпаете?
Голос капитана был скрипуч и безразличен. Он мотнул белесыми редкими ресницами, передвинул дальше за спину тяжелую пистолетную кобуру. Сейчас Андрей разглядел, что он совсем рыжий — этот враждебно уставившийся на него военный со знаками различия сапера. Остро вспыхнувшая неприязнь к нему, такому же окруженцу, как и сам Свиридов, но почему-то присвоившему себе право быть судьей для других, заставила Андрея побледнеть от подступившей злости.
— Драпаете, — уже не спрашивая, а утверждая, произнес бесцветным голосом сапер.
— Зато вы изо всех сил воюете, — с трудом сдерживаясь, тихо сказал Андрей. — Да все по оврагам больше...
Капитан обернулся к сержанту, стоящему рядом:
— Посмотрите, Соловьев, на этот сброд! Оружие побросали, переоделись в какое-то тряпье, и дай бог ноги. Почему распустил людей, лейтенант?
— Без «тыканья» нельзя? — вскипел Андрей. — Я с вами за одним столом водку не пил, чего мне тыкаете?
Капитан снова повернулся к сержанту.
— Соловьев, возьмите автомат у лейтенанта.
Сержант, козырнув, шагнул вперед и положил руку на ствол ППШ. Андрей рывком сбросил ее:
— Назад!
Гусев потянул с плеча винтовку. Кто-то из красноармейцев клацнул затвором. За спиной у Свиридова негромко, но отчетливо выругался Рогозин.