Я был рад видеть своего господина в столь бодром состоянии духа.
И все же как сильно он отличался от своих братьев! Слова Константина всегда находили дорогу к сердцам людей, а его непреклонный, пылкий оптимизм заражал окружающих и заставлял каждого поверить в свои силы.
Впрочем, сама атмосфера Мистры, казалось, не позволяла мыслить о дурном. После удушающей столичной меланхолии бьющая ключом жизнь этого города стала для меня глотком свежего воздуха. Я словно вырвался из мрачного, сырого подземелья навстречу яркому солнцу и просыпающейся весне.
Видимо, Константин испытывал те же самые чувства, и поэтому совсем неудивительно, что именно этот город стал отправной точкой всех его дальнейших завоеваний.
– Пойдем, Георгий, сейчас ты все увидишь сам!
Он подвел меня к огромной слегка пожелтевшей карте, расстеленной по столу, словно скатерть, и принялся водить по ней пальцем.
– Я восстановил укрепления на Коринфском перешейке, и сейчас мои войска контролируют единственную дорогу на полуостров, – сказал Константин, указывая на узенькую полоску суши, соединяющую Пелопоннес с Балканами. Могу обрадовать еще тем, что почти весь полуостров объединился под моими знаменами, и уже через месяц моя армия будет готова.
– Простите, повелитель, но вы сказали почти?
– Верно, – кивнул Константин. – Осталось заручиться поддержкой нескольких крепостей на севере и, самое главное, заставить Патры прислать войска. Я знаю, что ты имеешь большое влияние на местных архонтов, и хочу поручить эту миссию тебе.
Я посмотрел в глаза Константина. Неужели он забыл, что именно связывает меня с этим городом? Или, наоборот, помнит слишком хорошо?
– О Патрах у меня сохранилось много воспоминаний, – медленно проговорил я, не сводя с деспота пристального взгляда. – Жаль, не самых приятных.
Константин молча кивнул, показывая всем своим видом, что он не забыл. Из всех, кто находился в комнате, лишь он один мог понять, о чем я говорю.
Пятнадцать лет назад Константин осадил Патры, желая вырвать этот город из рук латинян. Битва была ожесточенной и кровопролитной, но Константин каждый раз лично вел людей на штурм, вдохновляя их своим примером. Во время одной из таких атак метко пущенная стрела пронзила шею лошади Константина, так что она сразу же упала замертво. Заметив это, осажденные кинулись на раненого предводителя ромеев, желая пленить или уничтожить своего главного врага, однако я успел усадить Константина на своего скакуна и отправить в лагерь. Самому же мне, впрочем, спастись не удалось, и после жестокого избиения меня оттащили в город и бросили в темницу. Почти два месяца я провел в страшном и сыром подземелье, наполненном мышами и насекомыми. Еды мне почти не давали, так как в самом городе царил страшный голод.
Наверное, я так и сгинул во мраке, если бы мне на выручку не пришла красавица Феофано, дочь одного из городских архонтов. Мои несправедливые страдания тронули ее чуткое сердце, она тайком носила мне еду и вселяла надежду своим добрыми словами. Не имея ничего для ответной благодарности, я рассказывал девушке о дальних странах, в которых побывал, и о людях, которые там живут, об их причудливых обрядах, привычках и обычаях. Феофано слушала с придыханием и каждый раз возвращалась, чтобы послушать новые истории. Я не успел заметить, как привязался к этой хрупкой и очаровательной девушке, которая смотрела на меня большими бездонными глазами.
Узнав вскоре, что ее отец вместе с другими вельможами замыслил прилюдно казнить меня на главной площади города, Феофано, рискуя всем, попыталась освободить меня, но сама была схвачена и заключена в темницу. Подобная самоотверженность тронула меня, и я уже не мог выкинуть образ прекрасной Феофано из головы.
Лишь когда архонты Патр поняли бессмысленность дальнейшего сопротивления, они освободили меня и попросили передать Константину их предложения о мире. Вскоре город склонился перед ромеями, и в знак признательности деспот передал Патры под мое управление. Первым же делом я вызволил Феофано из темницы и помиловал ее жестокого отца. В тот вечер, стоя на балконе дворца, она призналась мне в своих чувствах, и я был не в силах противиться ее чарам, совсем позабыв о жене и детях, что дожидались меня в далеком Константинополе. Два года безмятежной жизни в Патрах пролетели словно сладкий сон, но император вновь призвал меня к себе, и я, как всегда, поспешил исполнить его волю. Покидая Патры, я расставался и с Феофано, еще не зная, что смерть уже наложила на нее свой отпечаток и нам больше не придется встретиться вновь…