О Пири мы уже говорили. Скажу честно, всерьез я его не принимал, несмотря на все его заявления и даже результаты. Знал я, как ломается Пири, если на него плотно насесть.
Эллиот отличный и разносторонний бегун. Он бил мировые рекорды на средних дистанциях. Трудно было представить, что он вдруг решится выступать и в беге на 10 тысяч метров. Да, даже если и выступил бы, то напряжение предыдущих забегов на двух дистанциях неизбежно снизило бы его шансы. А я находился в такой форме, в таком состоянии, что к борьбе со мной за золото на «десятке» нужно было специально и очень серьезно готовиться, забыв о всяких совмещениях. Что же касается Эллиота, то он в конце концов ограничил свое олимпийские выступление только «лолуторкой». И, думаю, правильно сделал.
Остается Халберг. Да, пожалуй, Халберга можно было считать серьезным соперником. Не менее серьезным, чем Кшишковяк и Гродоцкий. Он был единственным стайером, несколько раз выбегавшим из 29 минут. Кроме того, Халберг умел бороться, очень был упорным парнем. И к тому же я ни разу с ним не встречался, не знал его характера, манеры бега.
— А почему ты опасался Гродоцкого?
— Гродоцкий — боец. Я видел, как он рубился с Кшишковяком. Это о многом говорило. Перед самым отъездом в Рим он пробежал 3 тысячи метров за 7.54,2, чуть хуже мирового рекорда.
— Интересно, как пресса оценивала шансы претендентов?
— Чаще всего упоминала Кшишковяка и Халберга. Об остальных тоже говорили, о тех, кого ты здесь назвал.
— А что писали о тебе?
— Тоже называли претендентом. В основном из-за высокого результата, показанного вместе с Артынюком на Мемориале Знаменских. Но Кшишковяка и Халберга все-таки ставили выше. Упрекали меня в тактической незрелости, это из-за проигрыша на матче с поляками. Между прочим, многие зарубежные обозреватели считали меня неважным бойцом. И я действительно нигде не успел отличиться. Рос только в собственных глазах. Логика у тех, кто не верил в меня, несомненно была. Вот смотри: на первенстве Европы я не выступал, на матчах с англичанами, американцами и поляками проиграл, рекордов не устанавливал, ни разу не выиграл ни у Кшишковяка, ни у Халберга, ни у Гродоцкого. Единственное мое достижение — победа над Куцем. Да и то, как выяснялось позднее, он уже прощался со спортом. Но наши в меня верили. Знали, что я умею бороться, и видели, как удачно я вхожу в форму.
Впрочем, особого ажиотажа в прессе по поводу предстоящей борьбы на стайерских дистанциях не было. Перед Мельбурном был, а перед Римом не было. В 56-м году Куц внес сумятицу, привлек внимание к стайерам, когда бил рекорды и дрался с англичанами. А перед Римом шумели в основном о рекордах Герберта Эллиота на средних дистанциях, об американском прыгуне в высоту Джоне Томасе, о встрече американских спринтеров с немцем Армином Хари. Вот об этом говорили. А у нас спокойненько стояли рекорды Куца, и никто к ним не приближался.
— Ты верил в свою победу, а другие не верили. Тебя это как-то задевало, раздражало, злило?
— Пожалуй, нет. Во всяком случае, я не нервничал из-за этого. Я же понимал, что журналисты — и наши, и иностранные тем более — не могут знать обо мне то, что знаю я сам. Немного обижало, когда не верили близкие люди. Уже после Олимпиады Николай Озеров дал мне прослушать пленку с записью своего репортажа о забеге на «десятку». Перед стартом он взял интервью у Куца и спросил о моих шансах. Так Володя сказал, что будет хорошо, если Болотников попадет в тройку призеров.
Но я узнал о мнении Куца уже после того, как мне вручили золотую медаль. Было немножко обидно. Я тут же и упрекнул Владимира Петровича: «А еще другом называешься!»
— Что же он?
— Причем здесь дружба, — говорит. — Сказал как думал!» Ну это, конечно, пустяки. А умом я понимал, что мне на руку весь этот скептицизм. Пусть не верят болельщики и журналисты, еще лучше, если не будут верить соперники. Тогда они не смогут караулить меня слишком бдительно, а мне легче будет наносить неожиданные удары. Вспоминая сейчас свое состояние перед Олимпиадой, могу честно сказать, что близко к сердцу не принимал я тогда разговоров о шансах на победу. Будь я помоложе, наверное, выискивал бы в газетах свое имя. Но возраст у меня был уже достаточно трезвый. Понимал я, что настоящий разговор пойдет 8 сентября и важно как раз то, что станут писать после восьмого.
— Ты считаешь, что разговор в прессе о предстоящих соревнованиях никому не нужен? Не нужно взвешивать шансы участников, заниматься прогнозами?