— Быстрее, двигайтесь! — кричал один, размахивая винтовкой.
Вильгельм, не оборачиваясь, подтолкнул Эльзу с Адельхайд вперёд. Девочка помогала матери забраться на металлическую подножку, затем сама ухватилась за край кузова и втащила себя внутрь. Йоханнес протиснулся вслед, таща за собой отца, который еле держался на ногах. Пьяный мужчина бормотал бессвязные слова, спотыкался и чуть не рухнул обратно на мостовую.
Кудрявый сел рядом с Адельхайд. Его глаза оставались красными и воспалёнными, взгляд тяжёлым. Он попытался выдавить слабую улыбку:
— Ну… снова вместе.
Грузовик тронулся, качнув пассажиров. Сквозь щели в брезенте мелькали обугленные стены, дымящиеся руины и лица тех, кому не хватило места внутри. Они стояли вдоль дороги, провожая глазами уезжающих — кто с завистью, кто с ненавистью.
— Йохан… — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. — Мне жаль. Твоя мать… она всегда была добра ко мне. Помню, как приносила яблоки осенью, делилась, даже когда самой не хватало. Она была… хорошей женщиной.
Йоханнес опустил голову, сжал колени руками. Несколько мгновений он молчал, глядя куда-то в пол, где от качки перекатывался ржавый болт. Потом хрипло ответил:
— Да. Была, — он сглотнул, плечи его дрогнули. — И никто… никто не заслуживал такого конца.
Он резко отвернулся, чтобы скрыть выступившие слёзы. Но Адельхайд видела, как напряглись его скулы.
С другого края кузова раздалось сиплое бормотание. Старая женщина качала головой и шептала, словно сама с собой:
— Божья кара… наказание нам, грешным. Мы терпели, молчали — вот и дождались…
Она всё повторяла одно и то же, царапая узловатыми пальцами крестик на груди.
— Господь отвернулся… это за нашу гордыню, за то, что забыли молитвы, — её голос становился громче, будто она нарочно старалась, чтобы слышали все.
Не прошло и пары минут, как солдаты за бортом коротко скомандовали:
— Выходить по одному!
Перед взглядом Адельхайд возвышался особняк — мрачный, каменный, с узкими окнами и высоким фронтоном. По периметру виднелась стена, увенчанная колючей проволокой, у ворот стояли часовые с винтовками наперевес. Всё выглядело не как убежище, а как тяжёлая крепость.
Внутри особняка было неожиданно тихо. Тишина обволакивала, давила на уши, и от этого становилось только тревожнее.
Вскоре их вывели в большой зал, напоминающий то ли приёмную, то ли актовый зал старой школы. Окна были заколочены досками, а в углу стояли бочки с водой и грубо сколоченные скамьи. Здесь уже толпились десятки людей. Семьи, подростки, пожилые, все с одинаково испуганными лицами.
— Граждане Республики, — начал человек в мундире, развернувшись к толпе. — Здесь вы в безопасности. Армия позаботится о вашем жилье, еде и защите. Но Родина взывает к каждому.
Он сделал паузу, обводя взглядом зал, и продолжил:
— Нужны добровольцы. Мужчины и женщины в возрасте от шестнадцати до тридцати лет. Нам требуются санитары, помощники для госпиталей, а также новобранцы для пополнения армии.
В зале пронёсся гул. Молодые парни опустили головы, стараясь стать невидимыми. Офицер повысил голос:
— Это долг. Родина не забудет тех, кто отзовётся.
Солдаты за его спиной кивнули. Один из них сделал шаг вперёд, разворачивая список. Людей начали вызывать по возрасту, по лицам. Девушки и парни поднимались неохотно, но приказ звучал так, словно «добровольцы» всё равно будут найдены. Людей осматривали как товар на рынке. Один остановился прямо перед Йоханнесом, долго разглядывал его худые плечи, впалые щёки и наконец хмыкнул.
— Слишком дохлый. На фронте минуту не продержишься. Нам мясо нужно, а не кости.
Голос его звучал пренебрежительно.
Солдат уже отвернулся, даже не удостоив Адельхайд взглядом, и пошёл дальше по рядам.
Тех, кого «отобрали», вывели в сторону — через боковую дверь, за которой слышались короткие команды и звон сапог. Остальных, оставшихся за чертой, тот же офицер кивком указал двигаться вглубь особняка.
Это оказалась столовая: длинные деревянные столы, скамьи и огромные чаны у стены. Из них солдаты разливали по жестяным мискам мутное рагу — больше вода с кусками брюквы и редкими прожилками мяса. Запах был тяжёлым, кислым, но после ночи бомбёжки кто мог пожаловаться?
Йоханнес зачерпнул ложку из своей миски и осторожно попробовал. Морщился, но всё же проглотил, облизав губы.