— Ну а что… хоть на что-то приятное посмотреть перед фронтом, — Йоханнес шёл рядом с подругой и продолжил. — Слушай, а у тебя вообще был когда-нибудь… ну, парень? Нравился кто-то?
Адель замялась. Губы пересохли, она провела языком по ним, пытаясь вытолкнуть из памяти имя, которое давно там спряталось.
— Саша. Из школы.
Йоханнес моргнул.
— Саша? Подожди… какой ещё Саша? У нас в классе не было такого мальчика. Только та заучка, с круглыми очками, — Йохан хлопнул себя по лбу. — Саша толстый, — сказал он, указав пальцем на Адель. — Больше Саш я не знаю.
Он перестал ломать голову, махнул рукой и скривился в своей фирменной ухмылке.
— А, ну понятно. Толстых любишь, да? Вот и всё объяснение. Тогда тебе точно придётся учиться готовить, Адельхайд. Иначе какой от тебя толк? Представь: сидит твой Саша, ждёт ужин, а ты ему хлеб сухой на стол кидаешь.
Адель метнула на него убийственный взгляд, но тот только сильнее загоготал, отступая и прикрываясь руками.
— Ну а ты. Кого ты любил, Йохан? Может, до сих пор только о «фройляйн в белом» мечтаешь?
Кудрявый сразу перестал смеяться, даже плечи выпрямил. Губы тронула кривая, мягкая улыбка.
— Есть у меня одна, — сказал он неожиданно серьёзно. — Не пустая болтушка, и не тощая, чтобы ветер носил. Сильная. Яростная.
Голос его звучал непривычно — без хрипотцы. Глаза блеснули теплее.
— Не то что эти медсёстры, — продолжил тише. — Она совсем другая.
Адель слушала внимательно, но сдержала желание задать лишний вопрос.
— Рада за тебя, — выдохнула она нарочито равнодушно, отвернувшись к стены двора. — Главное, чтоб не оказалась дурочкой.
Она притворилась, что внимательно разглядывает узор кладки, хотя внутри её всё бурлило от странного щекочущего чувства. Йохан уловил её настроение, усмехнулся и снова стал вести себя как обычно.
— Дурочкой? Ты меня за идиота не держи. Мне дуры и даром не нужны.
Воцарилась тишина, и каждый погрузился в свои мысли.
— Кажется… мама меня звала, — сказала девушка и подняла голову к особняку.
Конечно, она просто хотела убежать. Йохан с детства не общался с другими девушками, и Адельхайд знала, о ком он говорил. А сама она не хотела давать ему ложную надежду. Не дожидаясь ответа, она рванула с места. Быстро миновала двор, прижала ладонь к створке и шагнула внутрь особняка.
Добежав до большой спальни, она оглядела помещение — матери не было. Подошла к первой встречной женщине в платке.
— Простите, вы не видели мою мать?
Женщина покачала головой, припоминая.
— Была тут дама. Ушла минут десять назад… кажется, в сторону библиотеки.
Затем выбежала в коридор и направилась в указанную сторону. Библиотека встретила её величием. Высокие стеллажи тянулись к потолку, запах старой бумаги смешивался с воском свечей и ароматом полированной древесины. Но дело было не только в книгах: вдоль стен стояли музыкальные инструменты — пианино с приоткрытой крышкой, виолончель в футляре, арфа.
У окна, в полосе серого света, неспешно передвигалась миссис Штольц. Её кожа была цвета персика, а высокая пышная фигура скрывалась под длинной струящейся юбкой. Пальцы легко скользили по клавишам, проверяя звучание инструмента. Она обернулась, на лице заиграла улыбка, необычно тихая, мягкая, почти величественная. Это спокойствие вместе с грацией и уверенной осанкой вызвало у Адельхайд восхищение с озадаченностью.
— Ах, Адель… — голос был как лёгкий бархатный шёпот. — Музыка звучала в этих стенах чаще, чем приказы. Знаешь, я ведь когда-то пела.
— Ты?..
— Конечно. В молодости я была сопрано. Оперу пела, концерты давала, — миссис Штольц скривила улыбку, в которой чувствовалась печаль. — Жаль только, что тебе не достался мой голос. У тебя сильный характер, дочь, но не мелодия.
Эльза снова коснулась клавиш. Несколько глухих нот ожили и растворились.
— Музыка была моей молитвой...
— Мама… ты хоть ела сегодня?
Эльза перевела взгляд на пожелтевшие ноты. Пальцы дрожали, но голос был крепким:
— Я знаю, Адель, — тихо сказала она. — Ты записалась на фронт.