— Мама, прости…
— Я не держу тебя. Ты уже не маленькая. Но запомни: не вздумай вернуться ко мне по кускам.
Она опять коснулась клавиш.
— А отцу… я сама скажу.
Адельхайд покинула библиотеку. В груди будто спало тяжёлое напряжение, кольцо, сжимавшее сердце, наконец разомкнулось. Замерла в проходе, сжала кулак, это движение выглядело дерзко и победно, как вызов дому и самой войне. Девушка даже не подозревала, что своей смелостью могла задеть чувства матери.
Время медленно ускользало. Она сидела на койке и взглянула на часы — половина пятого. «Ещё успею», — тихо убедила себя. Минуты тянулись, а когда она посмотрела снова, стрелки всё ещё показывали половину пятого.
Рванулась вперёд, бросившись бежать. Лёгкие жгло, но ноги несли сами. Бег был как у ребёнка в садик, а не как у солдата. Во дворе уже собралась толпа примерно из тридцати человек. Лица юные, мальчишеские и девичьи, перепуганные. Детвора, загнанные войной. Легко протиснулась в середину. Взгляд невольно зацепился за офицера. Высокий, с широкой грудью и крепкими плечами, его телосложение внушало уважение. Лицо бледное, с глубокими тенями под глазами, римский нос идеально выверял пропорции. Орлиный взгляд пронизывал двор, а массивная фигура возвышалась над всеми почти на двадцать сантиметров. Казалось, он почти не покидает тренировочный полигон, и каждая черта его тела говорила о силе и дисциплине.
— Опоздала, — процедил он. — Война не под тебя подстраивается. Хочешь, иди к мамке, в платье сопли вытирать. Тут мусор не нужен.
Мужчина смерил её взглядом:
— Я к тебе обращаюсь.
— Простите, сэр!
— Сэр? — повторил с презрением. — Сэры у нас жопы в тылу греют, пока мы людей в землю укладываем. Запомни, девка: я — капитан Карл Ротман. И если решила здесь стоять, называй всё своими именами.
Он обошёл её взглядом и громко сказал на весь строй:
— Это что за цирк? — шагнул ближе, ткнув пальцем ей в грудь. — Белая майка. Ты что, решила солдат отвлекать? На войну пришла грудями светить?
Несколько пар глаз обернулись. Ротман шумно выдохнул, взглянул на часы.
— Чёрт с вами. Марш к складу. Получите форму. И чтоб я не видел вас в этих тряпках больше.
Толпа потянулась к каменному корпусу. Шепот и гул голосов создавали ощущение тревоги и робкой радости. На столах для выдачи была груда формы. Солдаты молча раздавали комплекты — серые брюки, куртки, сапоги. Ткань была жесткая, потертая, с пятнами. Не новая, а с собственной историей. Адельхайд схватила свой комплект, куртка оказалась велика, плечи провисают, на воротнике вышито чужое имя: «Эрнест Ф. Хоффман».
— Простите, — спросила она солдата, — почему здесь чужое имя?
— Значит, мал или больше не пригодился, — пожал солдат плечами и передал форму дальше.
Девушка смотрела на буквы. Казалось, ткань хранила тепло того, кто её носил. В раздевалке шумно. Девчонки, ровесницы, говорили вполголоса, словно верили, что всё это временно.
— Вот закончится война, — сказала одна, пухлая, круглолицая. — Я замуж выйду. Уже знаю за кого. Он меня ждёт.
— А я наоборот, — засмеялась другая. — Сначала хочу в штаб. Бумаги перекладывать, приказы диктовать. Глядишь, офицером стану.
— Только сначала научись винтовку держать, — парировала третья, длинноносая. — А то из тебя офицер, как из меня балерина.
Смех разливался по комнате звонкий и хохочущий, заразительный и лёгкий, на миг стирая ощущение, где они находятся.
— Эй, а ты-то сама кто? — вдруг обратилась к Адельхайд та самая круглолицая, что грезила замужеством. — Мы тут все уже рассказали. Давай, не прячься!
Все четверо девчонок обернулись к ней, каждая с интересом. Улыбались, подталкивали друг друга, словно это обычное знакомство, а не сбор в подвале перед фронтом.
— Ну, начнём заново, — начала длинноносая, подняв руку. — Лена. Швея. Вся жизнь в иголках и нитках, вот теперь попробую в патронах да винтовках.
— Марта, — представилась круглолицая. — До войны в лавке помогала отцу. Но выйду замуж, забуду все эти мешки с мукой к чёрту.
— Ида, — тихо сказала третья, с тёмными волосами, почти не глядя в глаза. — У нас была ферма. Коровы, овцы… Теперь ничего.