— Иди уже, пока я тебе ухо не оторвала.
Рекруты выстроились плечом к плечу, в аккуратные ряды, хотя у многих лица ещё блестели от недавно подстриженных волос. Спины были прямые, подбородки подняты, и в этот миг они больше напоминали будущих солдат, чем вчерашних детей. Адельхайд замерла в строю, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. Ей вспомнилось, как маленькой она визжала на площади, указывая на колонны марширующих солдат: «Я тоже так буду! Я тоже пойду!»
Теперь же она стояла здесь — среди тех, кем когда-то восхищалась. Капитан Карл Ротман вышел перед ними.
— Сегодня вы перестали быть детьми. Сегодня вы... воины Республики. Не ждите, что вас пожалеют. Не ждите, что враг даст вам пощады. Он хочет вашего дома, ваших матерей, ваших сестёр. Хотите жить? Значит — бейте. Хотите, чтобы ваши семьи спали спокойно? Значит — станьте стеной, за которую они спрячутся.
Слова прорезали воздух, острые, как клинок. На мгновение казалось, что даже дыхание затаилось. Каждый в строю почувствовал, как по спине пробежил ледяной холод, словно невидимая рука скользнула от шеи до поясницы.
— Отныне у вас нет «я». Есть только «мы». Только Республика.
На миг повисла тишина. Тягучая, гулкая, словно весь воздух затаил дыхание. Когда вдруг один голос прорезал её:
— За Республику!
В ответ строй рванулся, будто вспыхнул изнутри. Гул голосов взлетел разом, сливаясь в единый крик, в ударную волну:
— За Республику! За Республику!
Адельхайд выкрикнула вместе со всеми — голос её дрожал.
Глава 4: Точка невозврата
Глава 4
Девушка держалась за мамины плечи, будто пытаясь вернуть ей опору. Эльза дрожала, руки подрагивали, а промокший платок бессильно теребился между пальцев. Слабость, проступившая в её взгляде, заставила сердце Адельхайд сжаться.
— Слушай внимательно, — в голосе слышался надлом, но она цеплялась за спокойствие изо всех сил. — Береги себя, слышишь? Не лезь туда, куда не зовут. Спи, когда дают. Ешь, даже если не хочется. И… не верь каждому слову, что услышишь. Люди на войне хуже голодных волков.
Адельхайд обняла её, прижимаясь щекой к плечу.
— Всё будет хорошо, мама, — прошептала. — Я вернусь целая. С медалями. Мы с Йоханнесом придём вместе, ты увидишь.
Она выпрямилась, словно уже стояла в строю, и кивнула в сторону друга, который тоже прощался с родителем. Эльза сжала руки дочери так сильно, что в пальцах проступила тупая боль. Платок снова коснулся глаз, но теперь мать смотрела прямо на Адельхайд — взглядом затуманенным, потрясённым страхом.
— Если ты… если ты не вернёшься, — выдохнула она едва слышно, — я не смогу жить, Адель. Мне не нужен мир без тебя.
— Не говори так, мама. Живи. Жди. Не смей сдаваться.
Гул моторов становился всё громче, солдат загоняли в кузова. Эльза вложила в ладонь дочери маленькую черно-белую фотографию: отец ещё улыбчивый и статный, мать молодая, а сама совсем ребёнок с бантом в волосах.
— Береги, — прошептала Эльза. — Пусть будет рядом всегда.
Адельхайд прижала снимок к груди и, не оглядываясь, влезла в кузов. Среди новобранцев, толкавшихся в тесноте, она подняла глаза. К матери подошёл отец — Вильгельм. Его лицо оставалось, как всегда, непроницаемым: ни тепла, ни грусти — только холодный, расчётливый взгляд человека, привыкшего терять. Адельхайд замерла, надеясь хоть на одно слово, но отец лишь бросил на неё взгляд, будто сверял имущество.
Вильгельм Штольц не был тем, кто радуется за других сильнее, чем за себя. Не учил, как защищать себя, чтобы избежать синяков после мальчишеской драки. Внешне он мог казаться заботливым мужем и отцом, что оберегает жену и дочь. Но за этой маской скрывался человек жесткий, холодный, словно амурский тигр — беспощадный к тем, кто стоял на его пути. Адельхайд с ранних лет понимала: отец отличался от большинства. Когда ей исполнилось десять, она впервые ощутила, что забота и нежность, которые обычно дарят другие отцы, у него были лишь видимостью. Внимание и ласки появлялись строго по его законам, а любое непослушание или отклонение встречалось оскорблениями.
Фигуры родителей медленно отступали, растворяясь в толпе. Фотография в руке Адельхайд словно обожгла ладонь, тепло родных осталось только на этом крохотном клочке бумаги. Сердце сжимается от тоски и тревоги.