— Мама, я не вещь на витрине, чтобы меня «присматривали», — отрезала она.
Эльза нахмурилась:
— Ты слишком много споришь, дочь. Женщина должна быть мудрой.
Адельхайд криво усмехнулась и, пожав плечами, сказала:
— Ну тогда мне остаётся только ждать принца на белом дирижабле, мама. Может, он меня увезёт прямо с кухни.
Она нарочито легко рассмеялась и повернулась к столу, ставя тарелки одна за другой. Смех вышел нелепым, слишком звонким — скорее маской, чем настоящим весельем. Эльза покачала головой, продолжала рассказывать, словно и не заметила сарказма дочери.
— Сегодня на площади объявили новые вести с фронта. Говорят, наши части удержали перевал у Нордберга. Потерь много… но Республика стоит.
Её голос был ровный, новости о смерти стали чем-то привычным. Эльза поправила полотенце на плече и, не глядя на дочь, продолжила:
— Слышала я ещё… говорят, солдаты Империи зверствуют. Медсестёр хватают прямо в госпиталях, женщин насилуют в деревнях, где только могут добраться.
Она вздохнула и поставила на стол корзину с хлебом.
— Хорошо хоть, что ты тогда выкинула эту глупую мысль про фронт. Дочь моя среди этих дикарей... нет, Адель, не дай бог.
Адельхайд в это время аккуратно расставляла приборы, подравнивала тарелки, чтобы всё смотрелось ровно. Она слушала краем уха, делая вид, что полностью сосредоточена на сервировке. На лице её мелькнула лёгкая тень, которую она быстро спрятала за привычной улыбкой. Фенрир приподнял голову и посмотрел на хозяйку, словно только он уловил, как ей неприятно слышать всё это. Девушка машинально наклонилась и коснулась его уха рукой, а потом снова занялась столом, не желая затевать спор.
В воздухе витал запах свежеиспечённого хлеба, за окном слышались смех и шаги соседей, готовившихся к празднику. Всё казалось обычным, спокойным.
Дверь без стука распахнулась, в комнату ворвался Йоханнес Краузе — высокий парень с вечно растрёпанными кудрявыми волосами и улыбкой, будто он всегда знал больше, чем говорил. Вошёл самодовольно, как к себе, и сразу протянул руки.
— Фрау Штольц! — он чмокнул Эльзу в щёку, не дожидаясь её реакции, затем наклонился к Адельхайд и так же быстро поцеловал её. — Фройляйн!
Не успевшие остыть от печи хлебные буханки притянули его взгляд. Он ухватил кусок, отломил и с жадностью откусил, заговорив с полным ртом:
— Одолжу у вас дочку на пару часов, фрау Штольц.
Эльза скрестила руки и смерила его взглядом, но без настоящей строгости.
— Пусть только вернётся до начала застолья, Йохан. И, Адель, — она посмотрела на дочь, — надень своё жёлтое платье. Сегодня праздник.
Адельхайд тяжело вздохнула.
— Конечно, мама.
Йохан подмигнул ей и кивком пригласил выйти. Они вышли в подъезд, дверь за ними захлопнулась, шум кухни остался позади. В полутёмной лестничной клетке пахло каменной пылью и сыростью. Йохан, не теряя времени, начал подниматься по ступеням наверх.
— Быстрее! — обернулся он. — Пока все заняты, крыша только наша.
Адельхайд перехватила подол брюк, чтобы он не мешал, и поспешила следом. Фенрир, верный и старый, остался внизу у двери, недовольно тявкнув — ему уже было тяжело подниматься по крутым лестницам. Дверь с ржавой ручкой скрипнула, они вышли на крышу.
Город Бруннштадт раскинулся перед ними, живой и шумный. Воздух дрожал от звуков: гудки паровых трамваев, колокола церквей, смех и музыка с площадей. Узкие улочки кипели народом, гирлянды из лампочек мерцали в тумане, клубы пара вырывались из медных труб на крышах домов.
Йоханнес встал у парапета, отломил ещё кусок хлеба, наблюдая сверху за толпой. Его рыжие, как пламя, волосы торчали со всех сторон. Развевались на ветру, и он с видом философа протянул:
— Скажу тебе, Адель, тяжело сейчас найти девушку. Все только и делают, что вздыхают по этим франтам в фуражках. Шпоры звякнули, и всё: глазки блестят, щеки краснеют. А мы, простые парни, остаёмся за бортом.
Адельхайд усмехнулась и поставила руки на бока, прищурившись на него.
— Может, сначала волосы убери с лица, а потом жалуйся. Ты же выглядишь как мальчишка, которого ветром сдуло.