— Вон он. Видишь? Последняя лавка, где ещё свет горит.
На углу улицы, среди уже закрытых лавок и тёмных витрин, горел один единственный фонарь. Под его жёлтым светом поблёскивала деревянная вывеска с выцветшей надписью «Торговля бакалеей и винами». Дверь приоткрыта, в окне виднелась тень хозяина — сутулого человека, который, казалось, уже собирался запереть лавку.
Адельхайд не стала ждать Йохана. Она подалась вперёд, свесилась с края крыши и, ухватившись обеими руками за кирпичные выступы, начала спускаться вниз. Сапоги цеплялись за неровности стены, пальцы крепко держались за каждую трещину. Она двигалась уверенно и быстро, будто кошка. Её штаны чуть зацепились за торчащий гвоздь, но Адельхайд дёрнула ногой с раздражением высвободилась. Ещё несколько движений — и вот она уже прыгнула последние два метра, мягко приземлившись на землю.
— Да ты ненормальная. Сломаешь шею когда-нибудь!
Она даже не оглянулась.
— Нормальные по крышам не бегают, Йохан, — крикнула она, поправляя выбившуюся прядь волос.
Йохан, хмурясь, поискал глазами обходной путь и заметил бельевую верёвку, натянутую к соседнему дому. Он ухватился за неё обеими руками; к счастью, его худощавое тело не оборвало старую ткань. Верёвка натянулась, жалобно заскрипела, но выдержала. Кудрявый скользнул вниз, прыгнул на брусчатку, тяжело приземлившись. Пока хлопал по штанам, отряхивая пыль и ругаясь себе под нос, Адельхайд уже быстрым шагом направилась к лавке. Она рывком распахнула дверь, колокольчик над входом звякнул, возвестив её появление.
Внутри лавки было полутёмно. Лампочка под потолком мигала, едва пробиваясь сквозь сизый дым; пахло тяжёлой смесью вина, сырости и рыбы. У самой стойки висели связки вяленой рыбы: длинные, иссохшие туши качались.
Хозяин сидел прямо за прилавком — с поникшей спиной, жилистый старик в засаленной жилетке. Его зубы блестели от желтизны, а во рту дымилась толстая сигара, кончик которой тлел ярко-красным. Дым он выпускал куда придётся: в потолок, в газетный лист. Издание он держал на коленях, одна нога лежала прямо на кассовом ящике.
— Чего надо? Быстрее. Закрываюсь.
Адельхайд подошла к прилавку, стараясь говорить вежливо, почти официально:
— Мне банку шпротов и бутылку красного вина… для застолья.
Старик наконец оторвал взгляд от газеты, щурясь сквозь клубы дыма. Ничего не сказал — просто протянул руку, взял с полки жестянку с выцветшей этикеткой и тёмную бутылку. Глухо шлёпнул их на прилавок и снова закинул ногу на кассу.
— Двадцать пять гельденов, — прохрипел он, поправляя сигару так, что пепел едва не упал прямо на свою же одежду.
Адельхайд сунула руку в карман штанов, нащупала тёплые от тела монеты, вытряхнула их прямо на ладонь. Звонкий, но слишком короткий ряд блеснул в тусклом свете керосиновой лампы. Она пересчитала их торопливо, будто надеясь, что где-то затерялась ещё одна монета.
Двадцать. Всего двадцать гельденов.
Девушка тяжело выдохнула, собрала монеты обратно и мягко поставила их перед стариком.
— У меня только двадцать, — произнесла она спокойно, стараясь не показать неловкости. — Остальные вечером обязательно занесу.
Продавец медленно перевёл взгляд с издание на её лицо. Он не спешил отвечать — просто долго смотрел, словно решая, стоит ли связываться с таким клиентом. Старик тряхнул рукой и громко хлопнул ладонью по прилавку. Звук разнёсся по тесной лавке, как выстрел. Монеты тут же исчезли в его руке — он сгреб их жадно.
— Ладно, ступай, — прохрипел он.
Адельхайд подхватила банку и бутылку, чувствуя, как внутри поднимается липкое отвращение. Не к словам, не к его поступку — к самому человеку. К этому запаху сигары, к жёлтым пальцам, к жирному блеску глаз. Она сжала зубы и вышла на улицу, даже не прощаясь. На вечерних улицах шум снова накрыл её: лай собак, смех из кабаков. Ускорила шаг, прижимая к себе свёрток, стараясь не оглядываться назад.
— Эй, подожди! — донеслось сзади.
Йоханнес вынырнул из боковой улочки и догнал её, запыхавшийся, но довольный собой.
— Слушай, вечером я забегу к вам на застолье. Но сейчас мне домой надо, отец уже, наверное, кипит, — сказал он с лёгкой усмешкой.