Стол ломился — для военных лет это казалось роскошью. Пусть всё было дешёвым, но в изобилии: миски с тушёной капустой и картошкой, жареная курица, солонина, нарезанные куски хлеба. На тарелках краснели яблоки, стояла тарелка маринованных огурцов, а рядом — блюдо с икрой, как драгоценность. Даже сладости нашлись: простые пряники и куски дешёвой халвы.
Женщины сидели кучкой ближе к кухне, шептались, но их голоса всё равно прорывались сквозь шум. Одна жаловалась, что сын снова описался ночью и стирать простыни стало просто пыткой. Другая смаковала, как болит спина от вечной посуды: «Круглыми сутками в тазике стою, а руки — вечно мокрые». Они качали головами, но при этом смеялись, как будто всё это было естественным порядком вещей.
Мужчины же заняли дальний край стола, ближе к окну. Их голоса звучали громче, перекатывались через весь зал. На радиоприёмнике в углу, потрескивая, диктор монотонно зачитывал последние сводки.
— …оккупация деревень на восточной границе… — глухо сказал голос из динамика.
Но за столом слова диктора встретили только смех.
— Окупировали? Да у них своих сапог не хватает, чтобы по грязи ходить! — бросил один, заливаясь вином.
Из радиоприёмника пробилось:
— …женщины и дети эвакуированы из приграничных деревень…
Один из мужчин хмыкнул, облокотившись на стол, и сказал с ухмылкой:
— Эвакуированы? Да их наши солдаты быстрее найдут, чем паровоз. Бесплатные невесты для фронта.
Стол снова взорвался смехом. Мужчины переговаривались, словно новости были анекдотами, смешными историями для застолья. Адельхайд слушала их краем уха. Улыбка у неё то и дело пропадала.
Из радиоприёмника, треща помехами, донёсся новый голос диктора:
— …Во Верховном Совете принято постановление о мобилизации женщин от шестнадцати до тридцати лет для службы на фронте. Ожидается, что первые отряды добровол…
Щёлк! — резкий звук оборвал фразу. Вильгельм Штольц с силой повернул ручку, выключив приёмник. В гостиной повисла тишина, нарушаемая только гулом голосов из соседних комнат и стуком вилок по тарелкам.
— Чушь собачья, — резко бросил он, отставляя бокал. Его лицо исказилось гримасой презрения. — Женщинам место дома. Пусть рожают детей и мужей развлекают, а не по окопам лазят.
— Правильно сказано. С бабами на фронте только беда будет.
Женщины за столом переглянулись. Одни смущённо опустили глаза, другие, наоборот, кивнули согласием с хозяином дома. Адельхайд почувствовала, как её пальцы крепче сжали край тарелки. Внутри всё кипело — слова отца отзывались болью, будто горячим железом по её собственной мечте. Но она промолчала, уставившись на узор скатерти; только её щеки горели.
Дверь в прихожей скрипнула и снова распахнулась, пропустив поток холодного воздуха. В комнату вошёл высокий юноша — тот самый сын пастора, о котором Эльза упоминала днём. Светлые волосы аккуратно уложены, пиджак наглажен, ботинки сверкали, как новые из витрины магазина. На губах застыла мягкая улыбка.
Эльза Штольц едва не подпрыгнула на месте от радости. Она вскинула руки, точно принимая долгожданного гостя, звонким голосом произнесла:
— О, посмотрите, кто к нам пришёл. Проходи, дорогой, садись скорее, — она почти поволокла юношу к столу, указав рукой на место рядом с Адельхайд. — Вот, рядом с моей дочерью присядь, она у нас такая умница.
Адельхайд похолодела. Она резко отодвинула стул, так что ножки скрипнули по полу, и встала. В её взгляде мелькнула вспышка ярости. Не дожидаясь, пока юноша откроет рот, она развернулась, проходя мимо, задела его плечом так сильно, что тот пошатнулся. Не сказав ни слова, выскочила наружу. За её спиной раздался удивлённый смешок мужчин и тихий укоризненный шёпот матери, но девушке было всё равно. В груди у неё бурлило, а сердце колотилось так, будто она сама только что сбежала с поля боя.
— Чёрт… — выдохнула она, ударив кулаком по холодной стене. Слова рвались шёпотом. — Да что они себе думают. Свадьбы, ужины, эти взгляды. Я не кукла. Не товар. Я сама решу, с кем сидеть и куда идти…
Она нервно усмехнулась, провела ладонью по лицу и снова стиснула кулак.
— Пусть хоть весь Бруннштадт думает, что я должна. Никому я ничего не должна, слышите?
Голос дрогнул; в груди у неё теснились одновременно и злость, и страх. Она ещё раз стукнула по стене, сильнее, чем в первый раз, от боли резко втянула воздух сквозь зубы. Именно в этот момент она повернулась и замерла. На лестнице, в тени, стоял Йоханнес. Прислонился к перилам, широко раскрыв глаза, словно не верил тому, что услышал. Взгляд — совсем не насмешливый, как обычно.