Наступила пауза.
Первым не выдержал Сергей:
— Я не понимаю, к чему ты рассказала мне об этом?
— И то верно. Вот подумала сейчас, сложны будут детали разговора для тебя. Там душа в отчаянии спрашивает, что ей всё-таки делать. Ум предлагает умереть для мира, а она вроде и согласна, но как быть с бессмертием? А тот отвечает, что умертвить в себе мир, то есть пятнадцать пар туфель, значит не умереть, а родиться. В общем, сложно. Но главное, ради чего я вспомнила пьесу, в следующих словах: «Не полагай, душа, что я изъят из приговора. Нет! Чашу смерти я должен разделить с тобою и первый испить её как главный виновник нашего с тобой падения».
— Понятно, ум тоже виноват, — недоумение Сергея не проходило. — Ну и что?
— Как что? Где, как не в лабиринтах совести, ум может ответить за твои поступки. При жизни. Где ещё я могу задать разуму вопросы, которые тревожат меня? И которых так боится человек? Ты, например. Как Любовь есть совершенства всех добродетелей, так и самолюбие состоит из полноты всех зол… Так ступай же туда, где со сводов гулко опадают, разбиваясь о равнодушие твоё, капли времён. Помнящих, зачем привели тебя в этот мир. Найди колыбель совести своей…
Сергей некоторое время молчал, задумавшись. Молчал и голос. Пытаясь уловить единственную искру в сказанном, а она, падая только что, очертила путь, безуспешно нащупать который он стремился всегда, мужчина машинально закрыл глаза. Это не помогло. Узник… не способен. Не здесь увижу дорогу. Не она покажет выход.
— Я совсем запутался, — начал он, стараясь скрыть последние мысли. — Самолюбие… колыбель, — и, помедлив, словно ожидая чего-то неприятного, добавил: — И какие же вопросы тревожат тебя? — Услышанное прежде, не предвещало ничего хорошего.
— О! Самолюбие! — В голосе послышался странный пафос. — Невинное чувство вначале, приносящее потом обладателю тысячи восторженных взоров! Правда, есть ещё взоры ненависти. Но они не видны им. Как не слышны и стоны. Нравственная глухота — неизменная плата за благополучие. — Голос усмехнулся. — Обычно оправдано заботой о близких. Мол, ради них, родимых.
— Чьи? Чьи стоны не слышны? — Растерянность Сергея была откровенной. Да и не мудрено. Следовать столь быстро меняющимся направлениям разговора, похожим на повороты в тоннеле, требовало усилий.
— Ну, к примеру, пока ты мучаешься, в Лондоне. Между прочим, в «Альберт-Холле» торжества по случаю юбилея первого и последнего президента. Была и такая должность. Все мои хвостатые там.
— Он-то здесь при чём? — уже раздражённо воскликнул мужчина.
— Нет, всё-таки что вас сближает, это искренняя глупость. И тебя, и тех, кто чествует. — Шёпот сделал паузу. — Я ходила неотступно рядом с ним. С той самой минуты, как получил он в руки судьбы… людей.
— Так, наверное, с каждым, кто получил?..
— Хм… не совсем так. Меня так рано приставляют к тем, кто, получив, берётся вершить! Не каждый, знаешь ли, рискнёт. Замечу, юбиляр делал это легко и непринуждённо. Можно сказать, с упоением! — Шепот снова смолк.
Прошло около минуты.
— Ну пусть, пусть он сдал шестую часть света, — тихо прервал молчание Сергей. — Плюсов и минусов… чего больше, не подсчитать. Вполне возможно, последствия оправданы…
— Последствия… Последствия его самолюбия. Вот главное. — В голосе послышалось уныние. — Нобелевский лауреат — это он. Но и Карабах — тоже он. И Чечня — тоже он. И Бишкек, и Осетия, и сербы. Да и на Африке не закончится. Частичка осядет во всех кругах от брошенного в воду камня. Что там говорить, сколько вас перерезано в том кровавом месиве… Ох, косила я, косила. Устала впервые за пятьдесят лет. А ты — последствия оправданы! И это лишь результат такой мелочи, как самолюбие одного человека. А спившийся народ, сначала отученный такими же, как юбиляр, — кабинеты были по соседству — от слова «безработица», а затем брошенный ими в чудовищную ломку отношений? Каково наблюдать за этим из-за границы? В перерывах между шоу со своим участием. А трагедии матерей от того, что миллионы их детей гибли, корчась в муках от наркотического угара? Или в бандитских перестрелках. Откуда ему знать, что видели глаза ещё одной матери — России? Когда бросала горсть земли в свежие могилы каждый день? Свои безусловно «невинные» очи ласкал пейзажами Парижа. Так что могилы — он. И Альберт-Холл — тоже он. Всё он. Ну, и я, конечно… По пятам беспутной жизни. Ну-ка, представь себе его русским. Русские поля, просторы, русский народ и Альберт-Холл. Оцени степень цинизма. А вы — проститутки, проститутки… Король Лир! Всё отпрыскам! Никак не уразумею — одни гибнут, другие получают награды. Слёзы порождают радость. Вы для меня загадка. Бывало, смотрю, глубоко так задумается, изредка, между банкетами в свою честь. С кем только не сидел за столом! С такой дрянью! А сидит, чувствую, корёжит внутри, ломает. Стою рядом и стараюсь в глаза заглянуть, проникнуть, понять. Нет. Не видно ничего. А потом снова похлопают, похлопают — гляжу, отошёл. Согрелся. Слово, что ли, какое знает. Не поверишь, сон — здоровый.