В двух местах стёжку пересекали толстые стволы поваленных деревьев. Добрыня с Вольником наводили через них гати: рубили молодой подрост, складывали слоями крест-накрест, и наконец, почти что на собственных руках перетаскивали по ним возок на другую сторону.
На ходу Вольник и девушки затеяли петь, и ни Добрыня, ни Торвин не стали их одёргивать.
— Стали листья облетати,
Посушила их жара.
Я ждала тебя у гати,
Что ж ты не пришёл вчера? — завела Омела, а Тиша подтянула ей вторым голосом. И Вольник откликнулся:
— Моя птичка голосиста,
Оттого я не пришёл:
Сапоги надел нечисты,
Зипунишка не нашёл.
— Коль любить — к чему стесняться?
Прибежишь и босиком.
Отчего же повидаться
Не пришёл ты вечерком?
— Ах, моя зазноба сладка!
На охоту я ходил,
А потом вздремнул с устатка,
И никто не разбудил.
— Бьётся бедное сердечко,
Как рябинка на ветру.
Что ж ты, милый, на крылечко
Не явился поутру?
— По утру, моя пригожа,
Не пустил меня отец.
Всё бранил: ленива рожа,
Лишь гулять ты молодец…
Слова они, похоже, сочиняли на ходу, обыгрывая разговор девушки и её неверного возлюбленного, который каждый раз находит смешные и глупые объяснения, почему он не пришёл на свидание. Слушая их, Нарок сперва забавлялся шуточной беседой, а потом вдруг подумал, что сам ничуть не лучше парня из песни. Начиная с прошлого утра он ни разу даже не вспомнил о своей Ханечке! Ещё позавчера полагал, что по уши влюблён в неё, а сейчас совсем о ней забыл. Нет, конечно, Нарок помнил её улыбчивое личико, стройную фигурку, кудряшки возле ушей, но почему-то ему уже не было грустно из-за отменившегося свидания, и мысль о том, что Ханечка, скорее всего, в тот же вечер нашла ему замену, больше не нагоняла тоску. Чем думать обо всём этом, куда интереснее было смотреть на Омелу, слушать её чистый, сильный голос и угадывать очертания её гибкого тела под бесформенным рогожным запоном. Да и вообще, Нарок вдруг понял, что незаметно втянулся в кочевое житьё, привык к дороге, звукам и запахам леса, и уже с трудом может вспомнить, как он жил и что делал до этой поездки. Торм поймал его душу, и возвращение в крепостицу перестало быть таким уж желанным.
До Истова Хребта им иногда попадались на пути люди. Раз на стёжку из зарослей вылез ходок — угрюмый, пожилой, в бурой рогоже. Он заранее шёл шумно, постукивал по земле ногами и насвистывал, показывая тем самым, что не таится и не замышляет зла. Узнав, что через Истоки едет торговый возок, охотник отыскал его, чтобы обменять лисьи шкурки на наконечники для стрел. Позже встретили целую компанию парней и девушек. Эти громко пели, возвращаясь домой с реки, и Торвин остановила обоз, чтобы пропустить их на перекрестье стёжек, а Вольник и Омела с Тишей звонко подхватили их напев. По всему выходило, что молчком по лесу идёт только тать, доброго же человека всегда слышно издалека.
Лесные люди не казались больше Нароку дикими и неприветливыми, в их простой жизни чувствовалась своя правда и потаённая красота. Одно не давало ему покоя: почему те парни, которые гуляли с ним на вечёрке в Кроличьей норе, вместе сидели у одного огня, делили хлеб и квас, на следующий день запросто напали на обоз при переправе? Он даже спросил об этом у Добрыни. Тот лишь плечами пожал.
— Ну, почему-почему… Жизнь такая. Вечёрка — это вечёрка, а работа — сама по себе. Ты вот ведь тоже в них стрелял? Потому как это работа твоя — разбойничков бить. У меня — товар по хуторам возить, у них — грабить… Каждому своё.
Перевалив через невысокую, каменистую горку, обоз поехал вниз. Идти стало легче, да и местность переменилась: вынырнув из зарослей, стёжка пошла через чистый и сухой еловый лес. Постепенно среди ёлок начали появляться берёзки и кустики лещины, запахло болотом.
Вблизи Мари под ногами запружинили зелёные кочки. Яркая хвоя ёлок заставляла забыть о том, что сушь на исходе, и где-то совсем недалеко земля потрескалась от зноя, а деревья тянут к хмурому небу лишь голые ветви. Малиновые Звоны, правда, совсем обмелели, и узенькие ручейки с трудом прокладывали себе путь через заросший травой ложок.
А потом пришёл миг, когда карта Торвин стала бесполезна.
— Добрыня, — сказала она, остановив обоз, — Дальше вести тебе. Отдавай вожжи Вольнику, будешь показывать дорогу.
Но Вольник тут же вылез вперёд:
— А давайте, я поведу? Я здесь все стёжки знаю! Свитова тропа уже совсем близко. И, кстати, по ней можно верхом.
Свитовой тропой оказалась плотная и довольно широкая тропинка, ведущая сперва через молодой осинник, а потом по еловому редколесью. Откуда вдруг посреди леса взялась такая чистая и хорошо натоптанная тропа? Нарок, ехавший теперь впереди обоза, сразу спросил об этом у их проводника. Вольник охотно объяснил:
— Здесь один маг прошёл, из тёмных. Дело было давно, но он сильно попортил землю, и до сих пор на его тропе почти ничего не растёт. Ну а люди пользуются. Может, уже и заросло бы, если бы никто по мажьему следу не топтался.
— А что, много ходят?
— По разному. С тех пор, как тётка Ёлка здесь поселилась, конечно, побольше. Она хорошо лечит, и берёт совсем не дорого.
— А какая она?
— Кто? Тётка Ёлка? Забавная. А, чего там рассказывать, сам скоро увидишь.
Нарок ехал следом за Вольником, сгорая от любопытства. Все его познания о ведьмах были почерпнуты из детских сказок, и, если верить им, то выходило, что ведьма непременно должна быть уродливой старой каргой, которая живёт в избе на курьих ногах и поедает не в меру любопытных странников, а их черепа вывешивает столбах за воротами. Однако ведьму с Еловой горки, похоже, никто всерьёз не боится. И раз про неё говорят "тётка", значит, она, должно быть, не так уж и стара…
От этих раздумий Нарока отвлекло едва заметное движение справа, на обочине. Он обернулся и увидел кота. Обычного домашнего кота, крупного, гладкого, замечательно полосатого. Ничуть не боясь лошадей и людей, кот спокойно сидел у края тропы и наблюдал за обозом.
— Смотри, — сказал Нарок.
— Куда? — удивился Вольник, — Ах, вот оно что!
Улыбаясь в весь рот, он тут же присел на корточки, протянул к коту руку и поманил:
— Кис-кис-кис…
Кот одарил его пренебрежительным взглядом, отвернулся и, задрав хвост, неторопливо пошёл прочь. Вольник, смеясь, сошёл с тропы:
— Приехали! Нам туда!
Сказав так, он побежал следом за котом, свернул за большую ёлку и пропал из виду.
Последовав за Вольником, обоз без дороги, прямо по зелёной и сочной траве въехал на окружённую ёлками горушку, посреди которой на четырёх высоких пнях, похожих на гигантские курьи лапы, стояла маленькая изба. На родине Нарока про такую сказали бы: блином покрыта, пирогом подпёрта. Стены её были сплетены из ивовых прутьев и обмазаны глиной, маленькие окошечки занавешены рушничками, а крыша уложена дёрном, на котором, так же, как вокруг избушки, буйно росла трава и даже паслась коза. Она уставилась на прибывших жёлтыми наглыми глазами и бесцеремонно поинтересовалась:
— Мееее?
Рушничок на одном из оконцев отодвинулся, в нём мельком показалось чьё-то лицо. Потом послышались шаги, дверь распахнулась и через порог избушки вышагнула хозяйка с большим полосатым котом на руках.
Ведьма оказалась не старше Нароковой матушки. Платка тётка Ёлка не носила, и было видно, что её толстые, ярко-бронзовые косы, по-вдовьи подвязанные простыми ремешками, уже присолила седина. Но при том она была всё ещё весьма хороша собой: пухленькая, темноглазая, щедро осыпанная золотыми конопушками. И одёжа на ней была особенная: совсем простая рубаха из некрашеного крапивного полотна, без вышивок и оберегов.