Примечания:
*Хивэ-миэс — добрый человек. Передразнивая Добрыню, Торвин таким образом переводит его имя на свой родной язык.
**се риитаа — хватит
***Чистый огонь — добытый трением или принесённый молнией.
****Вток — металлическая часть, защищающая пятку копья.
*****Льняное полотно считается мощным оберегом от любой враждебной людям магии. Для нечистой силы оно непроницаемо.
О любви и самобульке
Пробираться по бездорожью не просто, даже если знаешь, куда идти. Там, где пеший ящернётся разок да и пролезет, конному требуется свободная от бурелома стёжка. Возку же нужна какая-никакая, но тропа, и прокладывать её — тот ещё труд. Русло Кривражки по берегам густо обросло молодым ивняком. Торвин, Нарок, Зуй и Добрыня по очереди становились в голове обоза, чистили путь, и всё же дело шло медленно, слишком медленно. Око перевалило зенит, но никаких намёков на приближение Торговой тропы не появлялось. Наконец, выбрав место поровнее, Торвин скомандовала привал, а сама собралась на разведку. Перед тем, как уйти, она подошла к Нароку и тихо сказала ему: "Поглядывай. Мы не одни." И, заметив, как её напарник нервно покосился в сторону возка, снисходительно добавила: "Не такое. Обычный человек. И тащится он за нами уже давно." После Торвин ушла, а Нарок остался за старшего, то есть торчать вооружённым посреди лагеря и сторожить кусты в то время, как остальные заняты всякими нужными и полезными делами. Например, приготовлением обеда.
Тёткиёлкины пироги закончились ещё вчера, а остатки зубаточьего мяса подобрались утром, так что на обед было хлёбово. Нарок заглянул в бурлящий над костром котелок — и вздохнул украдкой. Опять речная вода с луком, корешками рогоза и конечно, репой, давно ему опротивевшей, но неизбежной основой любой тормальской еды. И горсточка чёрной муки для нажористости. Эх…
— Не любишь, — грустно и ласково сказала Омела, помешивая в котелке длинной ложкой.
— Ты о чём? — встревожился Нарок.
— Репу не любишь, я же вижу. А что любишь?
Нарок впервые за долгое время всерьёз задумался о том, что он вообще в жизни любит, и вдруг представил себе родную хату, матушку у печи, сестрёнку, склонившуюся над пяльцами. Вспомнил, как бегал с братьями на рыбалку, гонял с друзьями коней в ночное. Как всей семьёй с песнями и прибаутками рубили капусту на заквас, как радовал в хлябь запах яблок в кладовой и аромат капустных щей… В хороший круг их забеливали сметаной, не мукой. Увидев, что он здорово пригорюнился, Омела поспешила спросить:
— Что у тебя дома, в Загриде, едят? По простому, на каждый день?
— Кашу. Или картошечку в печи томят. С молоком. А если нету, то с куриным яйцом.
— Что за картошка?
— Трава такая, у которой корни съедобные, клубеньком. Но понежнее репы, и клубней сразу штук пять у одного куста.
— Земляная груша*, что ли?
— Лучше. У картошки и клубень вкуснее, и ботвы меньше.
— А ещё что?
— Ещё хлеб. Только не такой как у вас, а пышный, с хрустящими корочками. В лесу почему-то даже хлеб не как дома: плотный и репой отдаёт.
— И не мудрено, ведь пареную репу в тесто кладут.
— И тётка Ёлка тоже? — ужаснулся Нарок, — А мне её пироги так понравились!
— Нет, что ты. Тётка Ёлка для нас пекла по-поморийски: с чистой мукой, без опары, да на простокваше. Но у кого ж столько коз и зерна, чтоб эдак-то каждый день? Вы, загридинцы, верно, все богатые…
— Богаты, — вздохнул Нарок, — До подати уплаты.
— Как это? Что такое подати?
— Деньги за пользование землёй, — и, перехватив непонимающий взгляд Омелы, Нарок пустился объяснять, — Земля-то ведь князева.
— Нет, что ты, земля этлова, — возразила Омела.
— Это в Торме. У нас люди, кто хочет на земле дом ставить, пахать-сеять, корову пасти, все платят в княжью казну по серебряной деньге с десятины**. Как поля уберут, приезжает княжий сборщик, и надо, чтоб к его приезду всё было готово. Кто не может уплатить деньгой, платит имуществом, а то и собственной спиной. Я через это дело в гарнизон и попал. У нас неурожай случился два круга подряд: где там денег раздобыть, сами уже мякину ели. А тут как раз в село пришёл гарнизонный вербовщик. Кто согласится пойти служить на десять кругов, тому сразу жалование сулил выдать за пол круга вперёд. Вот я и пошёл, чтобы своих из нужды вынуть.
Омела улыбнулась.
— А я сразу поняла, что ты человек мирный, не воин.
— Это почему? — спросил Нарок несколько обиженно.
— Ты добрый. Вот тётка Лебедь — та воин. Она, знаешь, сама как из стали, и глаза всегда холодные. Её муж, верно, очень смелый человек.
— С чего ты взяла, будто Торвин замужем?
— А вот знаю. У тётки Лебеди на ушке сапожка есть знак: волк и лебёдушка лицом к лицу. Она когда на заимке спать легла, сапоги стянула, а я увидела. У ней муж тормал из рода Волков, а сапожки — мужнин подарок.
Нарок пожал плечами:
— Знаешь, в Приоградье не придают такого значения одежде, как в Торме. Это всего лишь сапоги. А волк с лебедью — клеймо сапожной мастерской Олизара Хорта.
Омела хотела было что-то возразить, но тут сама Торвин вынырнула из кустов и поманила Нарока к себе.
— Обедаем по-быстрому и поднимаемся, — бодро скомандовала она, обращаясь ко всем сразу, — До Торговой тропы отсюда всего пять перестрелов.
А Нароку Торвин показала три стрелы без наконечников, с подкрашенным красной краской оперением.
— Видишь? — сказала она уже негромко, только для своего напарника, — Мне даже вешки расставили. Кое-кто сильно заботится, чтобы мы не заплутали в чаще. Как думаешь, для чего?
— Заманивает куда-то?
— Может быть. А может, наоборот, даёт добрый совет. Я прошлась до места, где Кривражка пересекает Торговую тропу. Нас там ждут, и отнюдь не с калачами. А вот если пойти, как советует наш тайный спутник, мы обойдём место встречи и выйдем прямо к Коштырям. Хотя ходка по кустам из-за этого несколько удлинится. Имей виду, этот путь тоже может завести нас в ловушку. К тому же ребята у брода через Кривражку могут устать ждать и пойти за нами следом. Что скажешь, патрульный? Будем прорываться через засаду или поверим нашему краснопёрому проводнику?
— Ящер его знает, этого доброхота, — сказал Нарок.
— Я б пошёл по вешкам, — вставил своё слово тихонько подошедший к Торвин Зуй, — Тот, кто их ставит, не желает нам зла.
И он показал ещё одну лёгкую стрелу с таким же оперением.
— Эта вешка указала мне заимку, на которой мы провели ночь.
Торвин едва заметно усмехнулась.
— Зуй, иди-ка ты отсюда. Мешаешь воспитывать молодёжь. Мне было интересно, что выберет Нарок: явную опасность или сомнительную помощь. Кстати, напрасно ты не показал мне стрелу вчера. Она наводит на кое-какие соображения.
Как же хорошо было после блужданий по бездорожью выбраться на твёрдую, относительно ровную, а главное — чистую Торговую тропу! Теперь она казалась такой широкой и безопасной, а лежащий за ней Дол — даже приветливым…
Коштырями звался небольшой хуторок, нахально торчавший на открытом месте, прямо меж двух голых холмов. Торжка при нём не было, зато имелся кабак.
— Может, по шкалику за возвращение? — предложил Зуй.
Торвин сперва поморщилась, потом поглядела на едва переставляющих ноги лошадей, проследила за жадным взглядом Добрыни — и вдруг согласилась.
На обнесённом пряслом дворике народу толпилось не меньше, а, пожалуй, даже и побольше, чем на ином торжке. Усевшись на чурбачки, мужики и парни деловито хлебали самобульку из деревянных кружек и неспешно беседовали в пол голоса. Кто-то дрых на лапнике под стеной, с головой накрывшись плащом. Стайка девок с корзинками бродила между людьми, а за ними следом таскалась тощая однорогая коза.