Возок оставили за воротами. Видя, что Тиша с Омелой, усевшись на землю, достают веретёна, Нарок спросил:
— А вы разве не пойдёте?
— Нам не вместно, — испуганно замотала головой Тиша.
— Кабак — для мужчин, — терпеливо объяснила Омела, — Из тёток, бывает, ещё заходят кто поотчаянней, а девке это срам. Да и поколотить могут.
— Кто ж? — удивился Нарок.
— Девки тутошние. Их вон — аж семеро, и все здоровенные. Решат ещё, что мы у них заработок перебить хотим.
— Странно, — сказал Нарок, с сомнением разглядывая бродящих по кабацкому двору девок. Все они выглядели смирно и невзрачно в своих тёмных рогожах, и никак не тянули на разгульных девиц. — Чем же они промышляют?
— Блины продают. С повидлом, с творогом, с рыбой… Это уж так заведено: коли на каком хуторе кабак, ихние девки работают при нём себе на приданное.
— И они не боятся, что кто-нибудь обидит спьяну?
— Что ты, разве кто посмеет? Вон, видишь, за ними следят трое парней? Один у прясла, другой в дверях, и ещё возле бочки стоит, длинный такой. У нас девушки в одиночку нигде не ходят, всегда рядом или отец, или брат, или жених. Сама по себе бродить станет только ведьма или вовсе ракшица.
Поразмыслив немного над услышанным, Нарок решил на всякий случай остаться у возка и в кабак не пошёл. Но стоило ему опуститься на землю рядом с девушками, Омела, мягко улыбнувшись, шепнула:
— Ты с нами не садись, поди хоть на облучок. А то парни задираться начнут, девкой дразнить.
— На вечёрке все вместе сидели — и ничего, — несколько раздосадованно заметил Нарок.
— Так то ж вечёрка, — сказала Тиша, глядя на него жалостливо, словно на неразумного младенца.
Между тем Добрыня показался из дверей кабака с гусём*** самобульки и кружками в руках. Зуй с Торвин уже ждали его возле изгороди. Однако стоило им усесться и разлить поило, какой-то медведеобразный мужик подгрёб к Добрыне и радостно прогудел:
— О, Добрынюшка! Каким ветром? Всё торгуешь?
— А куда ж деваться? Семейство-то кушать просит, — живо откликнулся Добрыня, — Храни тя Маэль, Груздь. Подсаживайся, что ли, к нам.
Мужичище по имени Груздь тут же прикатил себе чурбачок и устроился между Добрыней и Зуем.
— Ну, ваше здоровье!
И все четверо хорошенько приложились к своим кружкам. Добрыня крякнул от удовольствия и поманил к себе рукой одну из девок:
— Ну-ка, подь сюда, славница. С чем у тебя блины?
— С яблоками.
— Давай парочку.
— Мне тож, — сквозь густую бороду прогудел Груздь. Добрыня, не чинясь, заплатил за обоих. — Так что, Добрыня, на Тропе-то спокойно?
— Так себе. Кролики на переправе шалят, Зуй вон стрелу в плечо поймал. Но мы, однако, просунулись без потерь.
— А… Это… Малёк Крольчонок с утреца сюда заходил. Пить не пил, но болтал всяко… Ты, Зуй, смотри за своей младшей в оба глаза. Понял?
Зуй покивал.
— Тогда вздрогнем.
И все снова отхлебнули самобульки.
— Ну а что, — спросил Груздь у Торвин, хитро прищурив глаз, — Совсем мужики в Приоградье перевелись, раз тётки уже по Тропе с копьём шастают?
— Я, уважаемый, не шастаю, а служу, — ответила Торвин, наполняя свою кружку, — А с копьём у нас ходит тот, кто знает, с какого конца за него берутся, и без разницы, что в штанах.
— Это зря. Мужик завсегда сильнее тётки, хоть с копьём, хоть без, — и, отсалютовав поморийке кружкой, Груздь сделал могучий глоток. Торвин незамедлительно последовала его примеру.
— Сила — пустяк, — сказала она, подозрительно блеснув глазами, — Любое дело требует прежде всего навыка и разумения. Вот ты, уважаемый, здоровенный, как конь, а я готова спорить, что поборю тебя хоть на руках, хоть на поясах.
— Ещё чего, с тёткой бороться, — хмыкнул Груздь, — Что победить, что проиграть — всё едино срам.
— Вот потому люди на конях и ездят, а не наоборот, — спокойно подвела итог Торвин и опустошила свою кружку. Добрыня с Зуем, переглянувшись, отодвинули самобульку от неё подальше, а насупившемуся было Груздю Добрыня тихонько сказал:
— Ты её не цепляй, тётка она там или нет, а дело своё знает. Вчера вон неупокоенного в лесу поймала. Теперь мы его в посад везём.
Груздь сразу заинтересовался:
— А на что он в посаде?
— Магам продадим, на опыты. Им ведь тоже на чём-то надо руку набивать, верно? Так что сам понимаешь, раз уж Торвин мертвяка в баранку скрутила, то…
Однако Груздь, захваченный новыми раздумьями, потерял к Торвин всякий интерес.
— Ишь ты, — проговорил он неторопливо, — Магам, значит? И дорого они за такое добро дают?
— Да уж как следует, — с важным видом ответил Добрыня, — Его ловить, знаешь ли, это тебе не в носу ковыряться.
— А… Ну, давайте ещё по маленькой. За прибыток.
Выпили и за прибыток.
— А что, Груздюшко, — спросил Добрыня, — У тебя самого как нынче дела?
— Сына вот женил. Откуп запросили — сплошной разор в хозяйстве, но куда ж деваться, чуйства и всё такое… Так что сам понимаешь…
Добрыня слегка нахмурился, однако ответил, протягивая Груздю кошель:
— Понимаю, не дикий. На тебе молодым на подарки. Но только ты тоже уважь, скажи своим работничкам…
Тут в воротах кабака показался Малёк. Проходя мимо почтенной компании, он поклонился и обронил с самым простодушным видом:
— Дядь Груздь, там у тебя на репище чужие куры роются.
Груздь быстро опустошил свою кружку, поднялся и грозно заявил:
— Пойду гляну, чьи там куры. Бывай, Добрыня. И вы, почтенные, тож.
Уже через миг он решительно топал по Торговой тропе в сторону брода через Кривражку, а за ним как-то незаметно пристроились ещё пятеро крепких угрюмых мужиков.
А Малёк неторопливо проследовал через кабацкий двор и встал у двери, разглядывая окружающих и, вроде бы, совсем не интересуясь Добрыниным возком. Из мешка у него за плечами торчали охвостья десятка стрел с уже знакомым Нароку подкрашенным красным оперением.
— Глянь-ка, — шепнула Омела Тише, кивая на него.
— Знаю, — буркнула та недовольно, — Была б охота на эту бесстыжую морду глядеть.
Однако, понаблюдав украдкой за Тишей, Нарок вскоре стал свидетелем презанятного обмена знаками между ней и Мальком.
Оба неотрывно следили друг за другом, хоть и пытались всячески это скрыть. Постояв немного неподвижно, Малёк достал из-за пазухи пряник сердечком и с многозначительным видом понюхал его. Тиша фыркнула и отвернулась, но продолжила коситься на Малька краем глаза. Он слегка посмурнел, спрятал пряник и неторопливо провёл ладонью по рукаву, украшенному добрым десятком разноцветных нитяных косичек. Одна из плетёночек была пошире и посложнее прочих: на тесьме в двенадцать нитей чередовались белые ушастые мордочки кролика и силуэты птички. Подцепив плетёночку пальцем, Малёк натянул её, словно собрался порвать. Упрямо поджав губы, Тиша придвинулась поближе к Нароку, вытащила из котомки бёрдышко, на котором недавно плела обережку для Вольника, и старательно, напоказ продолжила работу. Малёк засопел от огорчения, вытащил нож, срезал с рукава и сбросил наземь все плетёнки, кроме той, с кроликами. Потом он снова достал пряник и принялся крошить его себе под ноги.
— Ты что творишь, глупая? — испуганно зашептала Омела, — Зачем дразнишь? Заиграет ведь парень, порвёт обережку — назад не совьёшь!
— А пошто он, предатель, батю с дядькой Добрыней о засаде не упредил?
— Он же тебе сказал. Чего сама смолчала?
— Я бате говорила! Будто моим словам кто верит! Малёк охотник, лесной ходок, а я кто? Девка глупая!
— Постой-постой, — вмешался в их разговор Нарок, — Получается, Малёк ещё на вечёрке предупредил тебя, что Кролики нападут на обоз?
— Это не Кролики, — сказала Тиша, густо покраснев и кусая с досады губы, — Старый Кроль не настолько дурён, чтобы своих работничков под стрелы гнать. Он сперва Чину с Мальком заслал поглядеть, кто обоз ведёт. Будь при возке вместо тётки Лебеди какой-нибудь растелёп, тогда б Кролики не звали нас к себе на вечёрку, а сами ещё до утра в гости нагрянули. И стрелять по обозникам никто бы не стал. Они обычно только патрульных бьют, если те ерепенятся. Просто взяли б с дядьки Добрыни отступного за проезд, и всё.